Книга Волк в ее голове, страница 41 – Андрей Терехов

— Ну, вечно опаздывающий, кого я процитировала?

— Э-э-э…

— Ты ещё сам не знаешь, но скажешь — поймёшь.

Я чувствую, что мои брови ползут вверх.

— Вы процитировали кого-то, кто определяет качество человека по возрасту. Что недалеко ушло от определения качества человека по цвету кожу и национальности, то есть от газовых камер, воплей «зиг хайль» и расовой сегрегации.

Валентин падает лицом на парту.

— Трибуну Арсеньеву! — предлагает Симонова.

Мисерва вторит:

— Дайте две!

— Тю-тю-тю, — Богиня победно оглядывает класс и с хитрецой сообщает:

— Это сказал Аристотель! Напишите большими буквами в тетрадях: ЭТО СКАЗАЛ АРИСТОТЕЛЬ.

— Ариспопель, — шепчет Коваль.

Олеся отмахивается от него и спрашивает Богиню:

— Простите, Александра Александровна, откуда у вас информация, что это сказал Аристотель?

— Я знаю всё, везде. — И небрежным взмахом руки Богиня отметает любые возражения.

Так и не дождавшись разрешения войти, я топаю к своей парте. Дверные петли душераздирающе скрипят, по окнам ударяют порывы ветра. Кланяются берёзы, и по улице проносится вихрь.

Я бухаюсь за парту, где корявая надпись заверяет меня, что «любовь — это роза в куче навоза». На соседнем стуле вздрагивает Сырок: бормочет под нос «млым-брлм» и тут же опять засыпает.

Подняв рюкзак, я вытряхиваю содержимое из зубастой пасти. На столешницу шлёпается тетрадка-скоросшиватель с танком Т-34, следом падает-цокает трёхцветная ручка.

Прекрасно. Ниндзя-Артур готов.

Вроде… Вы смотрели киношку, где герой предлагал запихнуть жизнь в рюкзак и так пройтись? Подумайте: в нём бы лежали не только все ваши штаны, труселя и футболки, но и друзья, близкие; воспоминания. Далеко бы вы дошли с таким грузом?

Не то чтобы мой рюкзак сильно отличался бы от вашего (кроме зубастой морды — мой бы закусал ваш до смерти, хе-хе), но что-то есть в этом прекрасное — когда вокруг лишь необходимый минимум.

Ну подумайте сами: мы каждый день выбрасываем разнокалиберное барахло — из рюкзаков, карманов и шкафов, из мусорок и холодильников — но всё равно непреодолимо тонем. Тонем в вещах, тонем в мыслях — увязаем, будто в болоте, и покупаем, и выбрасываем, и добавляем новых «друзей», и ищем новые впечатления, и снова покупаем-выбрасываем-добавляем, не замечая, как спирает грудь от диванов, пустяковых эмоций и бессмысленных контактов, когда действительно нужные вещи и нужных людей можно перечесть по пальцам.

Зачем?

Зачем мне тетради, которые я всё равно испишу и выброшу?

Зачем учу ненужные никому предметы?

Зачем десять лет, как отбывая срок, хожу в гимназию?

Зачем дружу с Валентином, Ковалём и Олесей?

Нет ответа.

Бубнёж Богини о том, как Жан-Жак Руссо делил возраст молодёжи на пять периодов, звучит издёвкой. Дабы отвлечься, я глазею по сторонам, и кабинет литературы, где проходит общага, в очередной раз напоминает мне жутковатую усыпальницу. Все эти старые книги со сладким запахом, все эти чёрно-белые портреты литераторов, что плохо-плохо кончили.

Вот Пушкин — его застрелили. Вот Лермонтов — его тоже застрелили.

Вот Гоголь — его похоронили заживо. Вот Маяковский, он — приятная неожиданность! — застрелился сам, а рядом Есенин, который сам повесился.

Хорошая, блин, компания.

В поясницу мне утыкается ручка. От неожиданности я вздрагиваю и сажусь прямо. Сзади доносится тихий голос Валентина: