Книга Волк в ее голове, страница 66 – Андрей Терехов

— Н-не надо, я сам.

— Ты хирург?

— Я сам. Ты сейчас в обморок грохнешься.

Между бровями Дианы пролегает морщинка, и всё же ножницы, тяжёлые и холодные, ложатся в мою ладонь.

— Ты… тебе нужно разрезать… отрезать. Не знаю…

Она складывает руки на груди и отходит. Мне остаётся «встать к свече» и, мыча от боли, кромсать Губку-Боба на тяжеловатые, липкие, кроваво-жёлтые квадраты. Наконец из-под ткани выглядывает порез — вовсе не такой страшный, каким рисовало его воображение. Ну, рубанули человека топором — с кем не бывает?

Я долго туплю, куда деть лоскуты, и, не найдя ничего лучше, запихиваю в карман.

— Меня сейчас вырвет, — натужно говорит Диана и утыкает взгляд в потолок.

По крайней мере, она не привыкла рубить людей, это уже радует.

Я со стоном наклоняюсь к матрасу и шуршу лекарствами. Звучат шаги Дианы, что-то звенит, что-то тренькает.

Гитара?

Поправка: электрогитара.

Диана, сидя на матрасе, перебирает пальцами струны — без мелодии, без мысли, будто гладит котёнка. Усилка не хватает: «котёнок» мяучит плоско и гнусаво, и одинокие ноты умирают с призрачным эхом.

— Чё из этого обеззараживающее? — Я показываю на лекарства, и недомузыка стихает.

— Моё дыхание, ха-ха… — В поле зрения появляется рука Дианы и вытаскивает из горки «Хлоргексидин». — Кажется, это.

Бутылочка дрожит, как в лихорадке. То есть, Диана ПОРЕЗАЛА меня и ВОЛНУЕТСЯ больше меня?

Я смачиваю прилипшую ткань раствором. Поначалу рану слегка пощипывает, но уже через пару секунд от жгучей боли перешибает дыхание и темнеет в глазах.

Ух-х-х…

Диана сращивает ноты в тёмный, порыкивающий гитарный грув и замуровывает комнатку стенами звука. Поверх их стекает голос: чистый, холодный, как ручей в скалах:

И лампа не горит.

И врут календари.

И, если ты хоть что-то мне хотел сказать…

То уж скажи.

Она специально?

Вся ситуация какая-то идиотская. Я искал Диану, будто средневековый рыцарь — Грааль, а теперь… теперь-то что?

Вспомнив о дыхании, я беру чистый бинт и кладу отмякший кусок балахона в карман. А куда ещё?

— Ты здесь живёшь? То есть, видно, но…

Диана нервно хихикает.

— Нравится? Дёшево, блядь, и сердито.

Меня прямо-таки корёжит от её мата.

— Н-нравится? — неуверенно повторяет Диана, и гитара стихает.

— Да, наверное.

Я выливаю полбутылки хлоргексидина на открытую рану и стискиваю зубы.

О, да.

Б-бодрит.

Диана кивает пару раз и выщипывает из гитары что-то средневековое. Взгляд её затуманивается.

Я вытаскиваю из горки лекарств детский пластырь (рыбки, крабики, лягушата и даже мышка на автомобиле), раздираю упаковку, отлепляю бумажки от клеящей поверхности.

— Веро… Твоя мама…

Диана не реагирует, — не расслышала? — молча отставляет гитару и гремит чем-то в углу, пока я нарезаю пластырь тонкими полосками.

— Сисечку? — Раздаётся «чпок», и по комнате проходит ягодный аромат. — Предложила бы ещё что-нибудь, но, как говорится, ни говна, ни ложки.

Я мотаю головой, и Диана неловко отпивает из розовой полторашки. Давится. Кашляет.

— Такое малинное. То есть, малиновое. Точно не будешь?

Она отпивает снова — большими жадными глотками, будто это вода, будто Диану мучает столетняя жажда.

— В последний раз, когда мы пробовали че-то алкогольное, нас с тобой едва не загребли. Так что нет, не пью.

— Артур Арсеньев: «Ничего, кроме «Корвалола»!