Книга Не надо боли, страница 67 – Лина Коваль

— Плохо будет…

Он резко останавливается и, развернувшись, смотрит на меня хмуро. Я, откровенно говоря, его достала. Это читается и в выражении серых глаз, и в том, как Аскеров сжимает резко очерченные губы.

— Папа… он просто во мне разочаруется, — тихо произношу.

— Все когда-то разочаровываются, Эмилия. Тем более родители в своих детях.

— Но ведь не так…

— Вообще, странно, что ты заботишься о том, что подумает Давид.

— Что тут странного?

— Обычно человек в первую очередь стремится к самоанализу…

— Ты хочешь сказать: мне самой должно быть стыдно? Да?

Ренат смотрит куда-то за мое плечо. Недолго. Всего секунду. А затем снова переводит взгляд на мое лицо.

— На принципах саморефлексии зиждется вся отечественная педагогика, — произносит заумно.

— Я не понимаю, объясни нормально, — демонстративно закатываю глаза.

Горячее дыхание касается моего лба. Сначала я думаю, что Аскеров меня пошлет, но он, положив руки в карманы брюк, начинает говорить:

— Я хочу сказать, что стыд в разумных пределах даже полезен. Почему тебе важно, что подумает Давид, но ты не думаешь, к примеру, о том абитуриенте, место которого сегодня досталось тебе?

— А почему о нем не думаешь ты? — склоняю голову набок.

Аскеров слабо усмехается. Мое тело реагирует на это слабой дрожью в ногах.

Дела мои не очень, если честно. Я с ума схожу от сослуживца отца и готова отдаться ему прямо в МГУ.

— Может быть, у тебя все сложится с политологией, Эмилия. Выкручиваться ты умеешь.

— Ты не ответил.

Он снова становится серьезным. Кстати, таким Ренат мне тоже нравится.

Да я от любого просто без ума!..

— Зачем ты мне тогда помог, если сейчас стыдишь?

— Я помог тебе, потому что у меня есть такая возможность. А о других я не думаю. Во-первых, не ищу в этом мире никому не нужной справедливости. Ее попросту нет.

— А во-вторых?..

Ренат обводит взглядом коридор, в котором мы остановились.

— Я сам когда-то здесь учился и прекрасно знаю, что после первой сессии половина поступивших, так или иначе, вылетит к чертям. В том числе и ты. Георгий Валентинович называет это прореживанием кадров.

— Я не вылечу! — обещаю. — Вот увидишь.

— Пошли, — Аскеров обхватывает пальцами мой локоть и нацепляет очки. Зависает на моих босых ногах. — И надень обувь, Эмилия. Поверить не могу, что ты ее сняла.

Послушно надеваю шлепки.

До моего дома доезжаем молча. Я слишком занята своими мыслями о том, что будет дальше, Ренат постоянно разговаривает по телефону.

— Можно я приеду к тебе вечером? — выпаливаю, когда очередной звонок подходит к концу.

— Не сегодня.

— Почему?

Он явно пытается найти объяснение.

Как иначе понимать эту паузу?

— Можно задам вопрос? — не дожидаюсь, так как прекрасно понимаю: если ответа не последовало — значит, он есть, просто не тот, что можно мне озвучить.

Вариантов в голове масса. От банального — Аскеров собирается задержаться на работе, до болезненного — к нему придет другая. Другая женщина, которая точно так же, как и я, будет стонать в его спальне и получать оргазмы.

— Задавай.

— Ты говорил про стыд… — почувствовав, как вспыхивают мои щеки, отвожу глаза. — За то… что случилось между нами прошлой ночью и позапрошлой… я тоже должна его испытывать?

Лицо обнимает теплая ладонь. Подцепив подбородок, Ренат заставляет посмотреть на себя.