Книга Неоновые росчерки, страница 389 – Юлия Поспешная

Корнилов велел мне оставаться наверху, но это было выше моих сил. Я чувствовала, что должна оказаться внизу, рядом с раненным Никитой — я была уверена, что он ещё жив и, что ему можно помочь, я могу ему помочь…

Когда мы, с величайшей осторожностью, спустились по скользкой и промёрзлой тропе, мы увидели его вблизи.

Он лежал на снегу, в глубоких сугробах, зубчатыми горками, поднимающимися вокруг него. Под телом Никиты Ожеровского темнели два вытягивающихся в разные стороны тёмных пятна.

По своей форме, разливающиеся на снегу, багровые пятна напоминали распростёртые в разные стороны крылья.

На миг мне показалось, что Никита не двигается, что жизнь уже покинула его тело, но при нашем приближении парень заметно дернулся и сделал слабую попытку приподняться.

Он поднял голову, взглянул на нас, я встретилась с ним взглядом и ощутила подстегивающий импульс в области сердца.

Никита, через силу, что-то беззвучно прошептал мне, но вместо слов, с его губ, плавно стекла узкая струйка крови, похожая на тонкую темную ленту, она обвила подбородок и шею парня, стекая за ворот расстегнутой куртки.

— Нет! — зачем-то выкрикнула я и бросилась вперёд.

Я упала на колени возле Никиты Ожеровского парня, осторожно и бережно взяла голову парня в свои руки.

— Стас нужно вызвать скорую! Пожалуйста! Быстрее!..

Я почувствовала слёзы на глазах. Да, я опять плакала, глядя на умирающего возле меня юношу.

Стас остановился рядом, с мрачным сожалением и досадой глядя на умирающего парня.

— Ника… — тихо проговорил он. — Ему не помочь…

— Откуда ты знаешь?! — вскричала я, слыша в своем резком голосе истерическую панику. — Ты же не врач!

— Посмотри на его живот, — кивнул Стас.

Я только сейчас увидела, как кошмарная рана зияет и кровавым багрянцем темнеет на животе Никиты.

— Я вызову медиков, — Корнилов достал телефон, — но они ничего не успеют, Ника…

Я не верила его словам, не хотела верить. Фигура Стаса и всё вокруг расплывалось от моих слёз. Голова Никиты шевельнулась под моими ладонями.

Я опустила на него взор и увидела, как окровавленные губы умирающего парня, что-то шепчут мне. Беззвучно, не слышно, из последних сил.

Но я смогла разобрать слова, которые силился произнести перед смертью Никита Ожеровский: «Это моя вина».

— Нет! — я отчаянно замотала головой. — Нет…

— Ника, — мягко произнес Стас и коснулся моего плеча. — Оставь его…

— Нет! — повторила я и произнесла, в глаза Никиты, — Я знаю, что ты сделал, но… не ты виновен в смерти брата и родителей.

Я видела его воспоминания. Самые страшные, самые мучительные, те самые, что причиняют ему наибольшее страдание. И они были не связаны ни Масками, ни даже с семьёй Никиты.

Самым страшным, самым жутким воспоминанием, терзавшим его все это время было убийство Ирины Токмаковой.

Убийство матери маленького Клима, именно это тяжелейшее преступление больше всего пугало и угнетало истекавшего кровью, в снегу, юношу.

Я, не переставая бессильно и тихо плакать, зачем-то провела ладонью по лбу умирающего Никиты, и в тот же миг я оказалась в других его воспоминаниях.

В тех, что предшествовали его побегу лес.

В этих кратких и стремительных эпизодах я увидела, как Никита, торопливо шагает обратно к дачному дому.

Он ещё не знает, что за кошмар там происходит, не знает, что сейчас, в эти мгновения двое подонков в масках мучают его семью и пытают его старшего брата на глазах у рыдающей матери.