Книга Сломанный пиксель, страница 49 – Элли Чэндлер

— Спасибо за вечер, — говорю, прижимая книгу к груди свободной рукой. — Давно так спокойно себя не чувствовала.

Антон делает шаг ближе, аккуратно убирает выбившуюся прядь волос мне за ухо, взгляд серьёзный, внимательный.

— Можно? — спрашивает тихо, оставляя выбор полностью за мной.

Киваю, чувствуя, как сердце замирает в приятном предвкушении. Поцелуй получается мягким, уверенным, без спешки и лишней страсти — просто тёплое, надёжное прикосновение, лишённое драматизма прежних отношений. Ладонь его легко ложится на мою щёку, большой палец нежно очерчивает скулу, а весь мир на секунду сужается до этого единственного момента у подъезда. Отстраняемся оба одновременно, улыбаемся синхронно, будто именно так и должно было случиться.

— Спокойной ночи, — говорит Антон, отступая на шаг. — Напишу завтра утром.

Захожу в подъезд, поднимаюсь по лестнице, прижимая новую книгу к груди, чувствуя внутри непривычную взрослую уверенность вместо прежних юношеских бабочек в животе. Это чувство ощущается основательным, устойчивым, будто выстроенным на прочном фундаменте, а не на зыбкой романтической иллюзии первых недель влюблённости. Останавливаюсь у окна на лестничной клетке, смотрю вниз — Антон ещё стоит у подъезда, поднимает руку на прощание, замечая, что я наблюдаю, потом разворачивается и идёт домой пешком, засунув руки в карманы куртки.

Телефон вибрирует поздним вечером, когда мы с отцом и Антоном сидим за кухонным столом, доигрывая партию в карты после совместного ужина. Мама возится у плиты, готовит чай для всех, напевает что-то себе под нос, довольная тем, что дом снова наполнился спокойными вечерними разговорами. Экран высвечивает имя Артёма, оставшееся почему-то незаблокированным всё это время.

— Извините, — говорю, вставая из-за стола, выхожу в коридор для приватности разговора.

— Оксан, — голос Артёма звучит хрипло, надломленно, будто он плакал перед звонком. — Прости, что звоню, просто не могу больше молчать.

Слышу на заднем плане звук телевизора, приглушённый, будто он сидит один дома в темноте, набравшись смелости из последних сил.

— Что случилось? — спрашиваю ровно, прислоняясь спиной к стене коридора.

— Дима дурак, полный дурак, — бормочет он сквозь всхлипы. — Я так хочу, чтобы ты меня простила. Мы же можем всё вернуть, начать заново, забыть эту кошмарную историю целиком, будто её никогда и не было.

Слушаю его сбивчивую речь, чувствуя странную отстранённость, будто слова доносятся откуда-то издалека, не касаясь ничего внутри по-настоящему.

— Нет, Артём, — говорю тихо, но твёрдо. — Ты мне не поверил на слово. Ты назвал меня грязным словом при моих родителях, кричал так, что соседи, наверное, слышали через стену. Отец до сих пор об этом вспоминает с болью.

— Я был не в себе, — оправдывается он торопливо. — Любой бы на моём месте сорвался, увидев такое видео!

— Любой бы задал вопросы сначала, — перебиваю резко. — А ты сразу поверил монтажу, даже не попытавшись выслушать. Это говорит обо мне не так много, как о тебе самом.

Пауза на другом конце линии затягивается, слышно только его прерывистое дыхание, будто он собирается с духом для следующей реплики. За окном где-то вдалеке проезжает машина, обычные вечерние звуки района, совершенно равнодушные к разворачивающемуся в коридоре разговору.