Книга Развод: ты назвал меня базарной бабой?!, страница 112 – Ева Рейн

— Я не уменьшу сумму, — ответила она. Геннадий опустил глаза, и Людмила заставила себя продолжить, хотя хотелось оставить один короткий отказ. — Мы это уже согласовали. Деньги должны вернуться рынку полностью. Я не буду оплачивать сохранение дома за счёт того, что осталось невозвращённым.

— Ты говоришь так, будто это просто чужие стены, — сказал он. Геннадий положил ладонь на стол, возле осыпавшихся блёсток. — Мы здесь столько прожили. Ты сама сейчас фотографии смотрела, улыбалась. Неужели ничего не осталось, ради чего можно остановиться?

Людмила ответила, что осталось много хорошего. Она не собирается выбрасывать альбомы или объяснять Кире, будто все семейные вечера были притворством. Но ни фотографии, ни воспоминания не возвращают денег, которыми он распорядился для себя. Геннадий сказал, что рынок уже работает, люди получают своё, самая тяжёлая часть позади. Людмила услышала в этом почти точное повторение Вероникиных слов в кафе: раз удалось справиться, значит, можно перестать требовать с того, кто создал нужду.

Она напомнила, чем были оплачены первые месяцы. Машина, её собственные средства, работа Галины, терпение людей, которые не получали вовремя обещанного, усилия, чтобы убедить новых торговцев прийти. Всё это случилось не вместо возвращения долга, а потому, что хозяйство нужно было удержать до него. Геннадий выслушал, не глядя на неё, затем сказал, что тоже многое потерял. Долю, привычное дело, отношения с дочерью, спокойствие. Людмила не стала спорить с самим фактом его потерь. Спросила только, почему они снова должны стать основанием для её уступки.

— Потому что ты меня знаешь, — ответил он. В голосе появилась усталость, которую она слышала у него в редкие тяжёлые дни ещё задолго до Вероники. — Ты знаешь, что для меня этот дом. Куда я теперь со всем этим? В маленькую квартиру, с коробками, начинать заново в моём возрасте?

Людмила посмотрела на лежавшие возле её ног пакеты. Весной она уже начинала заново, в небольшой квартире, среди коробок, с документами рынка на кухонном столе. Он тогда не спрашивал, удобно ли ей и куда поставить вещи, только напоминал, что мог оставить меньше. Сейчас повторить его слова казалось слишком лёгким и слишком жестоким способом закончить разговор. Она сказала, что ей жаль, как всё завершилось, но жить ему будет где. Дом придётся продать, чтобы рассчитаться с тем, что он сам использовал.

Геннадий спросил, неужели ей совсем не хочется оставить хотя бы что-то прежнее. Людмила взяла со стола открытку, подписанную Кирой в детстве, и положила в свой конверт. Ей хотелось оставить многое: фотографии, детские рисунки, память о людях, которыми они когда-то были. Но он предлагал сохранить не общее прошлое, а собственное нынешнее удобство, при этом право на такую уступку выводил из её привязанности. Она поставила конверт вертикально в коробке, чтобы не помять, и подняла голову.

— Я не подарю тебе наш дом, Гена, — сказала она. Он нахмурился, словно она забирала то, что при разделе уже осталось ему. — Ты хочешь сохранить его за счёт денег рынка. Я бы отказалась от четырёх с половиной миллионов, а жить здесь продолжил бы ты. На это я не согласна.

Он отвернулся к окну. За стеклом были видны дорожка, засыпанный снегом край клумбы и ветви яблони, которую они когда-то фотографировали рядом с Кирой. Людмила не стала торопить его с ответом. Она слышала в доме каждый мелкий звук: как потрескивает радиатор, как скрипнуло кресло под его движением, как по столу соскользнула забытая открытка. Всё это было знакомым и больше не давало Геннадию права решать за неё.