Книга Развод: ты назвал меня базарной бабой?!, страница 22 – Ева Рейн

Кира подняла на него глаза. Он ждал согласия, не замечая или не желая замечать, как она отодвинулась от стола и перестала притрагиваться к еде. Теперь ей было ясно, что предложение поговорить с матерью о временной помощи он уже счёл согласием участвовать во всём остальном. Отец не просил её выбрать сторону прямо, но ожидал, что она воспользуется доверием Людмилы в его интересах. Кира почувствовала злость, а вслед за ней — неприятное желание поскорее закончить обед, чтобы не услышать следующую просьбу.

— Не проси меня уговаривать маму, — сказала она. Кира медленно застегнула сумку и оставила ладонь на застёжке, чтобы удержаться от торопливых движений. — Я хотела поговорить с ней о помощи, а ты просишь следить, что она делает. Я этого не буду.

— Следить! — повторил Геннадий, и теперь раздражение уже не скрывалось. Он посмотрел в сторону соседнего столика, потом снова на дочь и понизил голос. — Ты где таких слов набралась? Я тебя попросил помочь своим родителям договориться. Тебе самой не надоело, что мать постоянно из-за этого переживает?

Кира вдруг очень ясно увидела мать на диване, с мокрыми щеками и стаканом воды в руках. Ей действительно хотелось, чтобы та перестала переживать, спокойно ела, спала, не прислушивалась к каждому сообщению от торговцев. Геннадий говорил о том же желании, но предлагал добиться этого за счёт человека, которому и без того приходилось объясняться за чужие поступки. Кира не знала, сколько времени займёт возврат денег и удастся ли вообще получить всё, но не могла считать мамино молчание подходящей платой за семейное спокойствие. Она сказала, что будет поддерживать мать, пока та разбирается с рынком, и сведения об этом отцу передавать не станет.

— Тогда и с поездкой, наверное, сама разберёшься, — произнёс Геннадий после паузы. Он говорил без угрозы, почти равнодушно, однако Кира заметила, как внимательно он следит за её лицом. — Раз у нас теперь даже спросить ничего нельзя.

Ей стало больно быстрее, чем она успела рассердиться. Ещё недавно он сам предложил оплатить жильё, а теперь его готовность помочь зависела от того, согласится ли дочь отвечать на вопросы о матери. Кира кивнула, почувствовав, как тесно стало в горле, и сказала, что со стажировкой будет разбираться сама. Потом достала карту и попросила официантку отдельно посчитать её обед. Геннадий начал возражать, но она не стала объяснять, что речь уже не о стоимости еды; спокойно дождалась оплаты и поднялась, придерживая сумку у бедра.

Отец встал следом и подал ей пальто. Это движение оказалось почти невыносимым в своей привычности: Кира машинально повернулась спиной, позволив помочь с рукавом, и только потом вспомнила, как закончился их разговор. Он спросил, надолго ли она теперь собирается обижаться, и она ответила, что ей пора на работу. Геннадий предложил созвониться позже, будто вопрос можно было оставить до следующего подходящего случая. Кира вышла на улицу, застегнула пальто до самого верха и несколько секунд стояла возле двери, прежде чем пойти обратно.

Во второй половине дня она дважды перечитывала один и тот же рабочий текст и всё равно пропускала простую ошибку. Хотелось немедленно позвонить матери, рассказать, что отец спрашивал о документах и пытался связать помощь с её ответами, но Кира остановила себя. По телефону это легко превратилось бы в ещё одно тревожное сообщение посреди маминого дня. Она написала, что после работы заедет на рынок, и получила короткое согласие. Закончить удалось только к пяти, когда в окнах уже начало сереть и привычная дорога показалась длиннее обычного.