Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 29 – Анна Грей

Два мужчины. Один — без ног, в коляске, с шапкой набок. Другой — с ногами, но без того, что ноги нужны: без направления. Сидели рядом. И это «рядом» — было больше, чем сто сеансов, потому что «рядом» — это не протокол, не техника, не методика. «Рядом» — это когда кто-то садится и молчит, и от его молчания — не пусто, а тепло.

Я не записала это в дневник. Некоторые вещи — не для тетрадей в клетку. Некоторые вещи — просто видишь и носишь внутри, как фотографию в кармане, которую не показываешь, но иногда — трогаешь пальцами.

На сеансах — другое. Он ходил по расписанию, минута в минуту, садился в дальнее кресло, руки — на коленях, левая в перчатке. Отвечал — не много, но больше, чем раньше. На первых сеансах я получала одно-два слова; теперь — фразы, иногда — абзацы.

Рассказывал о тренировках, о ребятах. О том, как Серёга научился отжиматься двадцать пять раз подряд, хотя месяц назад не мог пять. О том, как Лёха тягал гантели и кричал, что «бицепсы — оружие массового поражения», и ребята ржали, и от этого смеха во дворе — теплело, хотя ноябрь не собирался сдаваться.

Он рассказывал — и в его голосе появлялось то, чего раньше не было: не радость (до радости — далеко), но — присутствие. Он присутствовал в этих историях. Не наблюдал со стороны, не рапортовал — жил. И когда говорил «Серёга — двадцать пять», в его голосе звучало не «объект достиг показателя», а «мой — двадцать пять, понимаешь?». Мой. Его парень. Его результат. Его — гордость.

О себе — по-прежнему мало. После флешбэка, после того дня, когда он пришёл не по расписанию и сел в моё кресло, и назвал мои глаза в числе пяти вещей, которые видит, и произнёс «и что ты рядом», — после этого между нами возникла зона. Заряженная. Не пустая и не наполненная, а — заминированная: не ходи туда, и я не пойду, и мы оба знаем, что мина есть, и оба делаем вид, что нет.

Я знала, что должна эту зону разминировать. Не взорвать — разминировать. Осторожно, по проводку. Как он сам — тот он, который работал с СВУ и знал, что торопливость убивает.

И я ждала. Неделю. Две. Три. Ждала момента, когда он будет достаточно внутри этого кабинета, достаточно в моём пространстве, чтобы вопрос не стал миной, а стал мостом.

Андрей — между сеансами, мой давний, стабильный. Ноябрь, юбилей, яма — как каждый год. Сидел в кресле, руки — переплетены, и рассказывал, как снова начал видеть лицо Сашки во сне. Сашки, которого нет двадцать два года, но который — приходит каждый ноябрь, молодой, двадцатилетний, в кепке набок, и улыбается, и Андрей просыпается и не может вспомнить — была ли кепка на самом деле, или он её придумал, потому что без кепки — лицо другое, и другое лицо — это другой Сашка, и другой Сашка — это признание, что память врёт, а если память врёт — что остаётся?

Сорок минут. Вдох — четыре, задержка — четыре, выдох — шесть. Стаканы. Кресла. Обнуление.

Момент пришёл на восьмом сеансе.

Глеб рассказывал о Мише. О том, как парень впервые после тренировки остался во дворе — не ушёл в зал, а сел на скамейку. И сидел. И Лёха подкатил, и они молчали, и Миша не убрал наушник, но — не надел обратно тот, который снял на второй неделе. Левый. Всё ещё — без левого. И в этом «без левого» — привыкание. К присутствию. К людям рядом. К тому, что можно слышать мир одним ухом и не умереть от этого.