Книга Не трогай меня Взорвусь, страница 42 – Анна Грей

На подоконнике — три вещи: часы (командирские, от отца, тикают), протез (снятый на ночь, культя уставала, мышцы ныли, как после долгого бега — усталость не руки, а фантома руки, той, которой нет, но которая болит, как настоящая), и перчатка. Чёрная. Кожаная. Сложенная пополам.

Я пил чай и смотрел на перчатку, и думал о ней.

Не о перчатке.

Мысли шли не по протоколу — хаотично, как осколки, которые летят не по баллистической траектории, а во все стороны. Её голос — ровный, тёплый, тот, который не давит и не отпускает, а просто существует рядом. Как лампа на столе: не слепит, но без неё — темно. Её руки — маленькие, с коротко стриженными ногтями, с тем карандашом, который крутился быстрее, когда она волновалась, хотя она этого не знала. А я — знал. Её привычка убирать волосы за уши — каждые три-четыре минуты, быстро, машинально. Жест, который принадлежит только ей. Который я уже не могу не замечать, потому что замечать — стало потребностью. А потребность — не поддаётся контролю.

И ещё — запах. Ванильный крем. Я не чувствовал его сейчас, на своей кухне, где не пахло ничем (намеренно — без ароматизаторов, без свечей, стерильность = безопасность), но помнил. Как помнят координаты: точно, навсегда. Ваниль и бумага, и ещё что-то, чему нет названия, что было — ею, и что я зафиксировал на четвёртом сеансе, когда она налила мне воды и поставила стакан ближе к правой руке.

Объект — женщина, тридцать один год, психолог. Угрозы не представляет.

Но.

Это «но» — то, что не вписывается в сетку. Безопасно / опасно. Свой / чужой. Она — ни одна из категорий. Она — за пределами, и от этого сетка — трещит. Как лёд под весом, на который не рассчитана.

Допил чай. Помыл кружку. Поставил рядом со второй. Две кружки на полке. Одна — с историей. Другая — без. Пока.

Прошёл в комнату. На ходу — рука по привычке скользнула по перекладине турника: холодная, гладкая, знакомая. Как рукопожатие с единственным предметом в квартире, который не осуждал и не жалел.

Лёг.

Кровать — заправлена по уставу, углы квадратные. Раздёрнул, влез под одеяло, закрыл глаза. Темнота за веками — привычная, чёрная, с вспышками, маленькими, беззвучными, которые происходят не снаружи, а внутри, там, где нет осколков, но есть — память.

Уснул.

Кошмар — стандартный. Начало — то же: песок, стена, дверь без двери, провода. Руки — обе, в нитриловых перчатках. Пинцет. Кусачки. Таймер — 0:47. Лёха за спиной, дышит, скрипит ремнём.

Но в этот раз — новое. За стеной — не женщина с ребёнком. За стеной — Марина. Я не видел и не слышал — знал, как знают во сне: абсолютно, без доказательств. Она стояла за стеной и ждала. Ей не было страшно, потому что она не понимала, что на стене — полтора килограмма пластида и сорок три секунды. Она говорила — тихо, ровно, тем голосом, которым говорила мне на четвёртом сеансе: «Ноги на полу. Руки на коленях. Назови пять вещей.» Голос — не дрожал. И от этой ровности — мороз, потому что она не боялась, а должна была, должна, а не боялась, и я хотел крикнуть «уходи», но горло — сжато, и голоса — нет, как не бывает голоса во сне, когда он нужнее всего.

Жар — густой, через одежду, через перчатки. Запах — не бензин, а горелый пластик и нагретый металл. Вкус — медный, как старые монеты на языке. Пот — по лбу, капает на руки, на провода.