Книга Помещица, страница 152 – Алёна Цветкова

А в конце, вообще, сделал приписку, которая заставила меня заскрежетать зубами:

«Надеюсь, милостивая государыня, что со временем вы оставите сие опасные мечтания и найдете утешение в чтении изящной словесности. Французские романы, полагаю, гораздо более соответствуют вашему складу ума, нежели сухая цифирь казенных отчетов.

Ваш покорный слуга, глава кафедры политической экономии и статистики профессор Н. Х. Бунге»

— Французские романы?! - вспылила я, чувствуя непреодолимо желание треснуть наглого и бессовестного профессора по гладкой лысине, чтобы пенсне слетело с его пухлых щек. - Кабинетный крыса!

Я вскочила и забегала по комнате. Сон сразу же пропал. Во мне все кипело. Будь этот профессор рядом, я бы высказала ему все, что думаю. Впрочем... Я же могла написать ему!

Письмо получилось резким, полным обвинений в откровенной глупости, экономической слепоте и оторванности от реальности и оскорблений, среди которых «кабинетная крыса» было самым невинным. Я приводила те же доводы, что и в первом письме, только более грубо. И даже написала, что именно такое отношение к крестьянам приведет страну к кровавой революции через двадцать с небольшим лет. И когда доведенные до отчаяния беспросветной нищетой крестьяне будут вешать своих помещиков на столбах, пусть он вспомнит мои слова и сознает, что в этом есть и его вина. Потому что это он учил экономистов, что больного нельзя выкидывать на мороз, но надо привязать его к кровати кандалами, запереть в избе и уйти, надеясь, что он сам выздоровеет, сам освободится и сам сошьет из ничего тулуп, чтобы выйти на улицу и не замерзнуть.

И добавила, что идея дать человеку не рыбу, а удочку, несомненно, хороша, но только в тому случае, если рядом есть водоем, в котором эта рыба водится. А если вы даете крестьянину удочку, но не позволяете выйти из избы к реке, то грош цена всем вашим стараниям.

Я запечатала послание, написала адрес, плеснув сургучом на края конверта и... швырнула его в мусорную корзину. Как бы я ни была зла, прекрасно понимала: такое отправлять нельзя.

Туда же, в мусор полетело и письмо профессора, которое я сначала порвала на мелкие кусочки, выплескивая свою ярость.

А потом провела без сна добрую половину ночи, мысленно ведя диалог с этой кабинетной крысой, приводя сотни доводов, которые казались мне убедительными.

Утром эмоции угасли. И я почти спокойная отправилась в поля, чтобы убедиться, что кузьки побеждены окончательно. Про письмо я не то, чтобы забыла, но старалась не думать, чтобы снова не беситься от недальновидности тех, кто, по идее, должен был видеть проблемы раньше других.

И как оказалось зря. Маруся, выносившая мусор, заметила «нечаянно» упавший конверт, исправила мою «оплошность». Письмо уехала на почту на следующее утро, вместе с остальной корреспонденцией. Правда, я об этом даже не догадывалась.

— Барышня! — запыхавшийся Петрушка дёрнул меня за подол, привлекая внимание. — Барышня!

Я была так увлечена осмотром повреждённых кузьками колосьев ржи, пытаясь спрогнозировать урожайность с учётом потерь, что не услышала, как мальчишка звал меня.

— Что случилось, Петрушка? — улыбнулась я, ненароком проводя ладонью по вихрастой голове.

Этот ребёнок со смешными ушками лопушками был нашим всеобщим любимцем, которому дозволялось и прощалось гораздо больше, чем всем остальным. К счастью, у него хватало ума понимать, что к чему, и не наглеть, пользуясь нашим расположением.