Книга Помещица, страница 5 – Алёна Цветкова

Повернуть голову не смогла, но скосила глаза в сторону свечи. В круге света на простом деревянном стуле сидела грузная женщина в старинной одежде и спала, уронив голову на объёмную грудь.

Я успела удивиться, что медсестра не в халате, и снова утонула в темноте беспамятства.

Так прошло несколько дней. Я просыпалась от настойчивого голоса, звавшего Ларису Дмитриевну, получала дозу горького лекарства. После того как я начала глотать его сама, боясь поперхнуться и вызвать вспышку отчаянной боли в голове, женщина перестала зажимать мне нос.

Постепенно мне удалось рассмотреть окружающее пространство. И это определённо была не больница. Комната, в которой я лежала, больше всего походила на жилище увлечённого антиквара: старинный интерьер без единой современной детали, множество мелочей из позапрошлого века, которыми весьма умело пользовалась женщина сиделка в таком же антикварном наряде.

Боль всё ещё терзала меня, безжалостно дёргая за позвоночник, когда я пыталась пошевелиться. Но становилась тише, если я лежала неподвижно и дышала медленно и осторожно.

Почти каждый день ко мне приходил мужчина врач в белом халате. У него была бородка клинышком и круглые очки с цепочкой, отчего он казался мне страшно похожим на Антона Павловича Чехова. Вот только звали его Пётр Андреевич.

Он тоже был фанатом старины: разбинтовав рану, рассматривал её через стёклышко монокля, приговаривая, что я страшно везучая. Пуля прошила мягкие ткани и не задела кости черепа. И даже все зубы остались на месте. Шрам, конечно, останется, но его можно будет спрятать под волосами.

Я не понимала, при чём тут пуля, если я попала в автомобильную аварию. Но говорить всё ещё не могла. И я молча слушала слезливые причитания сиделки, которая умоляла Петра Андреевича сделать что-нибудь для Ларисы Дмитриевны. И добавляла, мол, как же теперь бедненькая девочка замуж выйдет с таким лицом.

В такие минуты мне казалось, что эти двое, стоя надо мной, говорят про кого-то другого. Так их слова хотя бы обретали какой-то смысл. И я тоже стала жалеть девочку, которая, вероятно, лежала где-то рядом.

Иногда к ней приходила пожилая грузная дама в пышном платье с глубоким декольте. Она громко и как-то слишком наигранно всхлипывала, картинно прикладывала платочек к сухим глазам и деловитым голосом, который совсем не вязался с её показными страданиями, вопрошала у сиделки или доктора, как себя чувствует Лариса Дмитриевна. Получив ответ, тотчас же уходила, рыдая навзрыд, но так и не проронив ни слезинки.

Пару раз я видела и других родственников, навещавших мою соседку. Пожилой мужчина со следами былой красоты, сдержанный и по-своему благородный. И молодой человек, которого сиделка назвала женихом Ларисы Дмитриевны. Женишок этот мне категорически не нравился. Чего стоила его привычка цепляться масляным взглядом за мою грудь, накрытую одеялом! Смотрел так пристально, словно я молодая девчонка, лежащая перед ним голышом, а не старуха семидесяти с хвостиком лет в больничной койке.

А ко мне так ни разу никто и не пришёл… С одной стороны, я понимала: близких родственников у меня нет, с дальними я давным-давно прекратила всякое общение, а моя единственная подруга Кристина сама в больнице на сохранении. С другой, всё равно было немного обидно.