Книга Помещица, страница 98 – Алёна Цветкова

— Мне Кузьма об этом не говорил, — вновь перебила я. Всё никак не могла поверить, что всё именно так, как она рассказывает. Пыталась найти хотя бы малейшую неправду в её словах, чтобы с лёгкостью сказать: «Врёшь ты всё, Груня!»

— А вы спрашивали? — улыбнулась она.

Я вынуждена была мотнуть головой.

— Ну вот… Как приедем, спросите. А я пока продолжу. Подобное положение вещей выгодно и фабрикантам: чем беднее работник, тем ниже зарплата, за которую он согласен работать. И, последнее, всё это выгодно в конечном счёте государству. Выкупные платежи платятся, подать — тоже. И казённым чиновникам не нужно бегать за каждым крестьянином: можно собирать всё с общины. А откуда и как эти деньги будет изыскивать община, их вообще не волнует…

Груня замолчала. Я тоже ничего не говорила, переваривая сказанное. Но всё равно, хоть убей, не видела никакой выгоды — никому. Ни крестьянам, ни помещикам, ни фабрикантам, ни даже казне.

Про крестьян всё очевидно. Про помещиков — тоже: если бы им подобное положение вещей приносило выгоду, не было бы пустых, необработанных земель. А они есть.

И фабрикантам не выгодно. Они не могут обучать людей, которые через год или даже три года могут внезапно уйти, потому что какая-то община, чёрт знает где она вообще находится, не выдала крестьянину паспорт. Значит, у фабрикантов полным-полно неквалифицированной рабочей силы, но неизбежно возникает проблема со специалистами среднего и низшего звена.

А про государство я вообще молчу… Это же ясно как дважды два: чем богаче население, тем больше налогов оно платит. А крестьяне составляют в стране восемьдесят процентов. Если что…

Наверное, я всё-таки не поверила Груне. Хотя рассуждала она здраво, и повода не верить у меня не было. Но стоило нам доехать до Саратова и выйти из кареты, я первым делом окликнула Степана:

— А ты к какой общине приписан? — спросила я, тайком надеясь, что Груня что-то напутала. Или вовсе придумала, может, даже чтобы посмеяться надо мной.

Степан ответил без малейшей заминки:

— Дак к своей… Недалече от вас я родился. По соседству…

И тут меня словно током ударило. Я резко развернулась к Груне:

— А как же те, кто родились в городах?! Их же к общине не припишешь! Они в городе живут, а не в деревне!

Но вместо Груни откликнулся Степан:

— Почему ж не припишешь?! Мои ребята в деревне то своей отродясь и не бывали, а к общине нашей приписаны. — Он улыбнулся. — В прошлом годе даже наделы выделили… Аж по семь с четвертью десятин на каждого.

Я знала: у Степана пятеро детей — три мальчика и две девочки. Он сам как-то об этом рассказывал.

— Погоди, — нахмурилась я, — то есть у тебя сейчас почти тридцать десятин земли?!

— Да, барышня, — кивнул Степан и тяжело вздохнул. — Почти тридцать десятин. Половина на болотах, где только осока растёт. Вторая на горке, где такая сушь, что и трава не держится. Из пригодного, может, десятины полторы наберётся… Да и полоски там такие, что лошадь не развернется…

— Какие полоски? — не поняла я.

— Ну дак чересполосица же, — почесал затылок Степан, глядя на меня с лёгким удивлением. — Чай, все мужики хотят хорошей землицы-то. Вот и поделили на всех, чтоб никого не обижать.

Час от часу не легче… Вроде бы Степан говорил верно. Если уж делить, то по-честному. Когда одному болота, второму косогоры, третьему — плодородные угодья, это как-то несправедливо. Но если надел такой узкий, что соха не развернётся, тоже не дело. Бред какой-то. Что на таком участке вырастишь? Хотя…