Книга Невеста уральского ведьмака, страница 8 – Виктория Крафт

Лес смотрел на меня. Я чувствовала его взгляд. Тяжёлый. Древний. Он не был враждебным. Но и не был добрым. Он был — никаким. Как камень. Как вода. Как время. Он просто был. И ждал. Чего? Может, ответа. Может, признания. Может, того, что я наконец пойму: я — не здесь. Я — чужая. Но я нужна. Кому-то. Зачем-то.

Тропа вывела нас на поляну. Маленькую, заросшую мхом и папоротниками. В центре стоял дом. Не дом — избушка. Вросшая в землю. С низкой дверью. С окнами, затянутыми бычьим пузырём. С крышей, поросшей мхом. Из трубы шёл дым. Тонкой струйкой. Прямо в небо. Как будто дом дышал.

Мать остановила лошадь. Спрыгнула. Помогла мне спуститься. Я едва держалась на ногах. Она повела меня к двери. Дверь открылась сама. Или мне показалось. Но мы не стучали.

Внутри было темно. И тепло. И пахло травами. Сухими, горькими, дурманящими. На стенах висели пучки. Полынь, зверобой, крапива, ещё какие-то — я не знала названий. В углу стояла печь. Маленькая, сложенная из камня. На печи — чугунок. В чугунке — что-то булькало. Пахло мясом и кореньями.

За столом сидел человек. Мужчина. Лет тридцати. Черноволосый — чёрный, как смоль, как цыган. Смуглый. Глаза — один карий, тёплый, почти золотой. Другой — зелёный, холодный, как малахит. А в чёрных волосах — белая прядка. Одна. Резкая. Как молния. Как седина. Как отметина. Он не обернулся. Просто сказал:

— Знал, что придёте. Садитесь.

Мать перекрестилась. Я сделала шаг. И упала бы, если бы она меня не держала. Она усадила меня на лавку. Сама осталась стоять. Я посмотрела на него. Он поднял голову. И я увидела глаза. Разные. Карий и зелёный. Он смотрел на меня. Долго. Внимательно. Как будто видел насквозь. Как будто читал. Как будто знал всё. Всё, что было. Всё, что будет. Всё, что я скрывала.

Но было в его взгляде что-то ещё. Что-то, чего я не ожидала. Он смотрел на меня — и на мгновение запнулся. Как будто увидел что-то, чего не видел раньше. Как будто что-то в нём дрогнуло. Он отвёл глаза. Быстро. Но я успела заметить. И удивилась. Потому что не понимала: что он мог увидеть? Больную девушку? Умирающую? Чужую? Что в ней такого?

— Как звать? — спросил он. Голос был низкий, спокойный. Но что-то в нём было. Какая-то хрипотца. Как будто он волновался. Или как будто он старался не волноваться.

— Аглая, — ответила мать. — Дочка. Горит. Три недели. Не ест. Не пьёт. Жар.

Он кивнул. Встал. Подошёл. Взял меня за подбородок. Повернул лицо к свету. Заглянул в горло. Долго смотрел. Потом в глаза. Я почувствовала: что-то тёплое. Как будто кто-то провёл рукой по душе. Не больно. Но странно. Как будто он что-то искал. И нашёл. Белая прядка упала ему на лоб. Он откинул её. Небрежно. Как будто привык. Но рука дрогнула. Чуть-чуть. Я заметила.

— Жаба, — сказал он. — Горловая. Запущенная. Осложнения на сердце. И на суставы. Лечить буду. Долго. Месяц. Потом заберёте. Но есть условие.

Мать вздрогнула. Впервые услышала название. Жаба. Горловая. Она не знала. Не понимала. Но слово было страшное. Как приговор. Как клеймо. Она перекрестилась. Потом подалась вперёд.

— Какое условие? — спросила она.

— Останется у меня, — он кивнул на меня. — Одна. Без вас. Не надо мне тут мешаться. Иначе не вылечу. Тут воздух другой. Травы другие. И покой. А вы будете советы давать, да и изба не велика. Только хуже сделаете.