Книга Из ЖКХ в маги, страница 15 – Виктория Крафт

Бумага была плотная, желтоватая, но не ветхая. Я разложила листы на столе. Руки дрожали. Я села и начала читать.

Купчая на дом. Плотный лист, сложенный вдвое, с гербовой печатью в углу. Дом стоял на земле, принадлежавшей бабке Лукерье. Всё правильно, всё по закону. Бабка позаботилась о том, чтобы у внучки была крыша над головой.

Завещание бабушки. Написанное от руки, на тонкой бумаге, но тоже заверенное печатью. «Всё имущество, включая дом, огород, колодец и всё содержимое дома, переходит моей внучке Алевтине, дочери Марины и Орена». Подпись — Лукерья. Дата — прошлый месяц. Свежее.

Завещание родителей. Самый ветхий лист, сложенный в несколько раз. Я развернула его осторожно, боясь порвать. Марина-водница и Орен-землевик, безземельные баронеты, оставляют всё своё имущество и титульное достоинство дочери Алевтине. Безземельные баронеты. Титульное достоинство. Вот откуда баронство. Не графы, не князья — баронеты. Самый младший дворянский титул.

Я хмыкнула. Баронесса. Надо же. Я, Алевтина Ковалёва, всю жизнь прожившая в стране, где дворян расстреливали, а титулы отменили, — и вдруг сама оказалась дворянкой. Смех, да и только. Партия бы не одобрила.

— Баронесса, значит, — пробормотала я. — Алевтина, баронесса без поместья. Звучит как анекдот. Баронесса с ведром в углу и ухой на плите.

Метрика. Совсем маленький листок, размером с открытку. «Алевтина, дочь Марины-водницы и Орена-землевика». Дата рождения, место — деревня Озёрный Угол. Водница и землевик. Не маг и волшебница, а водница и землевик — звучало почти как профессия. Как инженер и техник. Значит, Игнат не врал.

Я сидела над этими бумагами долго. Перебирала их, перечитывала. Купчая. Завещание бабушки. Завещание родителей. Метрика. Четыре листка, которые делали меня хозяйкой. Настоящей, законной. Не самозванкой в чужом теле, а наследницей.

Родители. Марина-водница. Орен-землевик. Безземельные баронеты. Они действительно уехали. Действительно оставили меня бабке. Действительно пропали.

Я усмехнулась, покачала головой и сложила документы обратно в шкатулку.

— Значит, так, — сказала я. — Дом мой. Документы в порядке. Завещание есть. Титул, оказывается, тоже есть. Родителей нет. Бабушки нет. Осталась я.

Я закрыла шкаф и села у окна.

Солнце садилось. Вода стала розовой, потом золотой, потом серой. Я вдруг вспомнила, что удочка так и осталась на берегу. Забыла. Днём тащила рыбину, потом готовила, потом читала — и напрочь вылетело из головы.

— Вот тебе и хозяйка, — проворчала я. — Инвентарь разбрасываем.

Пришлось накинуть плащ и идти к озеру. Вечерний воздух был прохладный, от воды тянуло сыростью. Удочка лежала на том же месте, где я её бросила. Поплавок покачивался на воде — я даже леску не смотала. Хорошо, что не уплыла.

Я подобрала удочку, смотала леску и постояла немного, глядя на озеро. Вода была тёмная, спокойная. На том берегу, кажется, горел огонёк — может, у Игната в окне. Или у кого-то ещё.

Звёзды зажглись одна за другой — синие, зелёные, розовые. Как драгоценные камни, рассыпанные по чёрному бархату.

Я смотрела на них и думала. О родителях. О том, что они были магом земли и водницей. О том, что оставили мне не только дом. Что-то ещё. Что-то, что пока прячется. Что-то, связанное с водой.

Но это потом. Сначала — хозяйство. Сначала — выжить. Сначала — понять, что делать дальше.