Книга Экземпляр номер тринадцать, страница 123 – Мира-Мария Куприянова

Сама девочка ничего не помнила. Лишь не переставая рыдала над утраченной Искрой и в дребезги разбившимися надеждами.

И пусть ни у кого не было достаточных доказательств, а единственная выжившая жертва была близка к потере разума от горя и так и не обрела память, общество однозначно дало понять, что наследнику Мигре больше не стоит оставаться в городе.

Вермон в ту же неделю был спешно отправлен в Приграничную Академию. Для завершения образования, как объяснил старший Мигре. Свет вежливо улыбался и желал юноше счастливого пути и удачи в учебе. Но всеобщий вздох облегчения без слов сказал то, о чем его отец старался не думать — люди обо всем догадывались.

Тогда братья виделись в лицо последний раз.

Месяц спустя Дея призвала к себе Инквизиция. По традиции, служба профессионально организовала классический несчастный случай и весьма спешные официальные похороны младшего отпрыска. Если провинциальный свет и удивился сухому горю отца, то не особо. Чего еще было ожидать от того, кто сумел породить на свет чудовище? И пускай сейчас наследник был далеко, но он ведь однажды вернется. А это волновало людей гораздо больше, чем трагедия с младшим сыном достопочтенного вира.

Каждый из сыновей Мигре ушел своим путем, унося глубоко в душе полученные в те дни уроки.

Вермон, наконец, взял на себя труд стать сдержанным в своих хищных устремлениях, правильно оценив ту власть, которую, как оказалось, имел над ним брат.

А Деймон теперь был уверен, что не смотря ни на что теперь всегда наверняка будет знать, жив ли его брат. Ведь в случае смерти Вермона, в его груди навсегда поселится вторая Искра — проклятый дар Накопителя.

Случайная встреча в Лиране сразу посеяла в душе Дея смутное беспокойство. Ничего хорошего от этого неожиданного свидания ждать не приходилось.

Много лет назад ему казалось, что теперь, когда он официально признан погибшим и больше не будет мелькать у брата перед глазами, тот успокоится. Смирится. Повзрослеет. И не единожды поплатился за то заблуждение.

Вермон, отбывший в Академию, и правда, казалось, неожиданно прозрел и пришел в себя.

Он писал отцу длинные письма, полные раскаяния. Переживал за брата, просил прощения. Каялся.

Эти, полные тяжелых размышлений письма отец, со свойственной ему скрупулезностью, раз в месяц передавал в Управление инквизиции. И эпистолярные крупицы суррогата семейного общения, дозволенные Деймону в качестве компенсации за разорванные родственные связи, трепетно и многократно перечитывались им. Свято хранились в его келье, заменяющей теперь личные покои. Разбирались по словам, по намекам, проскальзывающим в рваных фразах.

Лето сменилось теплой осенью, а затем на смену ей пришла и зима. Она оборвала с кленов яркие, как воспоминания Деймона, листья. И закрыла все вокруг чистым, белым снегом, словно переписав начисто все, что было.

Память блекла, стиралась. Творимые Вермоном бесчинства теперь казались не такими страшными. Скорее, актом отчаяния, спровоцированным отцовским безразличием и болью от сознания собственной ущербности, опять-таки взращённой родителем.

Брата теперь было даже жаль. Иногда. Особенно, на фоне того, что в Деймон все чаще и чаще уже принимал непосредственное участие в инквизиторских расследованиях, в качестве младшего дознавателя. И воочию видел куда большее зло, нежели то, что приносил Вермон.