Книга Опасный. Волшебный. Кот, страница 102 – Маргарита Ардо

— Вовивуку, — промычал кот.

— Лови утку, — перевел Кощей, медленно приподнимаясь над водой.

Я едва спела положить нитки в траву на берегу. Говорун просто раскрыл лапами зайцу пасть да так сильно, что ушастая голова откинулась назад, как мохнатая крышка. Заяц задергался, в нутре у него что-то зашевелилось. Кот хлопнул лапой зайцу по хвосту. И юркая серая уточка рванула было из заячьего горла под крону дуба, но я успела ее поймать. Она хлопала крыльями, отчаянно пытаясь вырваться, но я крепко держала ее за шею.

Говорун захлопнул пасть зайцу обратно, косой моргнул. Я тоже. Кот сунул мне ушастого в свободную руку. Нить и игла, вот что мне было нужно! Оставалась мелочь — извлечь яйцо. А затем иглу, не разбив яйцо. Как?

Измученный Кощей смотрел на меня, не мешая. И я поняла, что подсказок он дать не может, все зависело только от меня… Точнее, от меня и от Бога! Всё ведь в его руках! Но как его услышать? У меня было много силы, много любви, но не было волшебства. Я ведь просто человек, как выяснилось… Но сейчас я просто не могла быть сама по себе, не имела права!

Господи, услышь меня, помоги, ответь мне! Помоги мне сделать сейчас все, что возможно, чтобы помочь Кощею, он ведь тоже тобой создан! Помоги, чтобы все получилось самым лучшим способом для всех, кто задействован! Пожалуйста!

Тишина… Только плеск воды, сопение кота, шелест листьев.

Бог, пожалуйста!

Тихо…

И вдруг с мурашками по всей коже я вспомнила, что слышу что-то Высшее в себе, когда рисую, когда творю. Может, это и был Бог? Не знаю. Но это точно было что-то больше меня. Чаще всего в такие моменты творчества, когда я словно становилась не главной, просто отдавалась потоку, получалось лучше, чем я могла бы придумать. И сейчас надо было, чтобы получилось лучше всего — самое лучшее из возможного! Выше творчества, чем вернуть и сохранить жизнь тому, кого любишь, быть не могло!

Я закрыла глаза. Активировала дар. И замерла, прислушиваясь. Два живых волшебных существа трепетали у меня в руках. Живой, дышащий волшебством источник, плескался у моих ног. Что бы я сделала, если бы рисовала сказку? Что бы позволило мое воображение?

Заяц нервно дернулся. Утка захлопала крыльями. Я опустилась на колени и опустила обоих в живую воду.

— Сбегут… — в ужасе мяукнул кот.

Я его не послушала, я слушала себя, надеясь расслышать то, что больше меня. И вдруг и птица, и животное в воде начали терять форму и превратились в два пятна энергии: светлую и темную. Они плавали в бирюзовых волнах, как масляные пятна. И вдруг и белого вытянулся в сторону сгусток. Я увидела яйцо. Но не обычное: без скорлупы, прозрачное, оно было похоже на изображения Мирового яйца, искристое внутри, не с желтком, а с тремя мерцающими шариками в центре: красноватым, золотым и серебристо-голубым. Игла торчала посредине, как нечто чужеродное, вечно заставляющее страдать это едва пульсирующее энергетическое «сердце», которого Кощей однажды лишил сам себя. При виде иглы в яйце мне стало так больно, словно ее острие пронзило мое собственное сердце, словно вынесенное наружу, будто за ненужностью, сердце продолжало страдать тысячелетиями, впитывая всю боль колдуна-гордеца, как портрет Дориана Грея — пороки и старость героя.

Мне стало страшно. Но я все равно осторожно взяла плавающее в живой воде яйцо в руки. Потянулась, молясь, кончиками двух пальцев, боясь проникнуть ими внутрь и нарушить целостность яйца. Но намерения хватило, чтобы игла шевельнулась и начала медленно продвигаться к моей руке.