Книга Конец партии, страница 107 – Мария Самтенко

И у меня только один шанс дать ему понять, что что-то не так.

— Не сказал. Съел борщ и ушел.

— Хорошо, Оленька. Думаю, он скажет, если что-то потребуется. До вечера.

— До вечера, Миша. Люблю тебя.

Голос Степанова не меняется — ни льда, ни металла. Только пауза, короткая, чуть заметная. В один удар сердца.

— Хорошо, Оленька. Я тоже тебя люблю.

Они ничего не понимают.

Ряженые под наших агенты Рейха так точно — ну, им и не положено. Секретарь Степанова мог бы припомнить, что я никогда не называю светлость «Миша», но мы не общались с ним в неформальной обстановке, и откуда ему знать, что мое неприятие фамильярности в отношении любимого человека распространяется не только на службу?

А что касается слов любви, так они нужны не для этого. «Люблю» — это не шифр, а просто слова. На случай, если мы со Степановым больше никогда не увидимся. Это же никогда не поздно, правда?

Главное, чтобы он понял.

Там, в ванной, бежит вода, и мне нужна всего пара минут, чтобы перехватить инициативу.

Только их нет, совсем нет — фрицы не желают тратить время на бесполезные препирательства и угрозы. Меня хватают за шею, прижимают головой к столу, фиксируют в таком положении. За спиной звучит немецкая речь — скрываться они больше не собираются.

Я не дергаюсь, просто не вижу смысла. Их все еще много, слишком много для меня одной. И неизвестно, маги они или нет. Делать мумии слишком опасно, они успеют навредить ребенку. Нет, действовать нужно по-другому — только сначала я должна понять, что именно со мной хотят сделать.

Еще и поза-то живописная такая — на столе лицом вниз. В изнасилование я не верю, это ненужный риск и нелепая трата ресурсов.

Но что тогда? Что? Еще и не видно-то ни черта — только стол, пару спин и сконфуженную физиономию секретаря.

Краем уха слышу журчание воды и понимаю, что так не пойдет.

— Что вам нужно, ублюдки нацистские? — спрашиваю я с присущей мне доброжелательностью. — Свалили бы вы отсюда к своему фюреру «цензура»…

И пара добрых слов по-немецки, чтобы было доступно. На языке агрессора, так сказать.

Георгий Константинович каменеет лицом. Думает, видимо, что заложникам не рекомендуется злить террористов.

Только это не террористы.

И они не отвлекаются даже на то, чтобы дать мне пинка и велеть молчать. Просто их старший поворачивается ко мне лицом, и в его руках блестит стекло.

Шприц.

Что они собираются мне вколоть?

Нет времени думать! Все происходит быстро.

Раз — и меня снова прижимают к столу, не давая сопротивляться.

Два — фриц наклоняется надо мной, игла царапает кожу на шее.

Три…

А нету «три». Обломитесь, господа нацисты. В вашем шприце теперь не лекарство, а большой кусок льда. И не факт, что жидкость сохранит свои свойства после разморозки.

Секунду я позволяю себе улыбаться. Просто смотреть на врагов и улыбаться.

А потом мысленно начинаю отсчет. Сколько пройдет времени, пока они не начнут угрожать мне жизнью и безопасностью моего ребенка? Ну?

Три. Два. Оди…

… нет, ну стукнуть меня и рявкнуть нецензурно, это, конечно, для них святое! Забавно даже, что не орут — ребенка будить не хотят. Хотя он наверняка под снотворным.

А потом, конечно, начинается шантаж. «Не дергайтесь, Ольга, вы поедете с нами, и тогда ваш ребенок не пострадает». Мелодрама как в сериале.