Книга Конец партии, страница 40 – Мария Самтенко

Что он пишет? Читаю еще раз, внимательно:

'Дорогая Оленька!

Я получил ваше письмо, и очень быстро — повезло, что один хороший друг Скрябина собирался лететь на Дальний Восток к Жукову и согласился захватить его для меня. Боюсь, такой оказии больше не представится, и в другой раз придется пользоваться услугами обычной почты — и это будет ужасно долго! Но ничего, главное, чтобы было, кому писать.

Я вижу, что вы еще не привыкли общаться по переписке, но это не страшно — в этом письме вся вы, и теперь я впервые за много дней смогу заснуть с легким сердцем, зная, что вы, мое солнышко и мой ангел, действительно живы и в порядке.

Представляете, Оленька, что я узнал! Одно известное вам лицо, любитель раздавать поручения, сомневался, что вы — это действительно вы, а не самозванка с вашими документами. Еще когда вы болели, он требовал у Скрябина немедленно явиться к вам и подтвердить вашу личность, и сердился, что тот застрял дома.

Простите его: он мало кому доверяет, и господину, которого вы называете «Максим Максимович» — мне передали и это! — возможно, еще и меньше остальных. Скрябину — да, М. М. — не до конца.

Поэтому А. и велел мне написать про Румынию. На самом это была проверка, и — представляете! — он не сказал мне об этом прямо, чтобы не отнимать надежду. Посчитал, что если вы — самозванка, то точно не захотите ехать в Румынию. Особа, застрявшая там, хоть и не слишком-то к вас расположена, но знает вас в лицо, и видела чаше, чем тот же Скрябин. А. решил, что самозванка не станет так рисковать, откажется под предлогом плохого самочувствия или невесть чего, и это будет повод насторожиться.

Могу представить, как вам, Оленька, неприятно про это читать! Но не волнуйтесь, вопрос закрыт, а я уже высказал дорогому нашему А. все, что об этом думаю.

Тем не менее, Оленька, задача с вас не снимается. Мы с А. совершенно уверены, что застрявшая в Румынии особа не уезжает оттуда не из-за глупости. Должна быть еще какая-то причина, и я надеюсь, что вы разберетесь. Уверен, что если вы возьметесь за это дело, то сделаете все, как надо. Румынских князей мне не жалко. Зато жалко А. — он извелся, но ничего не может поделать, формально не имея малейшего повода принимать мер. Политика! А я хорошо знаю, как это — бояться за самого близкого и родного человека и винить себя.

Про крестик. Товарищ, который везет письмо, согласился взять для вас какой-нибудь мелкий предмет. Но меня не было ничего личного, почти все казенное. Делать фотокарточку долго, а передавать ручку — глупо. Вот крестик, и я надеюсь, что он доедет до вас и не потеряется. Мне нравится думать, что вы возьмете его и вспомните обо мне.

Про японцев. Жуков дал им жару, но они опять лезут. Несем потери, особенно летчики, но спуску самураям не дадим. Очень жалею, что не могу написать подробнее.

Про Гете. Я у него, Оленька, много читал, но не в оригинале. Было непросто. Фауста хотел выпороть, а Вертера — пристрелить. Восхищаюсь вашей настойчивостью.

На этом, Оленька, пока все. Мой друг увезет письмо в Москву, оттуда перешлют к вам дипломатической почтой. Надеюсь, это не займет много времени, и оно еще застанет вас в Румынии.

Ужасно скучаю по вам!

Степанов-Черкасский М. А.

Постскриптум.

Чуть не забыл! Пожалуйста, Оленька, не пишите больше ни про какие шифры! Особенно если не собираетесь всерьез добавлять их в письмо. Это я знаю вас и уверен, что вы такими вещами не пользуетесь, а все, что хотите сказать, сообщаете прямо в глаза!