Книга Конец партии, страница 66 – Мария Самтенко

Когда мы возвращаемся в каюту, начинается долгое, мучительное ожидание. Вроде и атак на конвой пока нет, и бояться нечего, но в воздухе словно пахнет порохом.

— Ольга, мне страшно, но не настолько, чтобы начать рожать прямо здесь, — огрызается Илеана, когда я пытаюсь ее успокаивать. — После всего случившегося у моего ребенка нервы уже как стальные канаты.

— Это отлично, — с улыбкой отвечаю я. — Не хотелось бы, чтобы местные моряки нашли подтверждение мысли, что женщина на корабле — это к несчастью.

Несколько часов в мрачной готовности неизвестно к чему — и я почти радуюсь, когда в небе над конвоем начинают летать «юнкерсы» нацистов.

Там, на самом деле, чего только не летает. Просто я не знаю, как называется остальное. «Юнкерсы» же прекрасно показаны в советском кино, и этот душераздирающий вой, с которым они пикируют, трудно с чем-то перепутать. Да и на вид они весьма приметны.

Впрочем, корабельное ПВО не дает «юнкерсам» особо развыться. Корабли охранения отгоняют фрицев, и конвой продолжает путь.

Бояться надоедает, и я ложусь спать — прямо в куртке, мало ли что. Раньше в каюте хоть до свитера, но раздевалась, а сейчас не рискую.

— Вечно вы дрыхнете при опасности, Ольга, — императрица качает головой не то с завистью, не то с осуждением. — А я не могу. Глаза не закрываются.

— Вы, ваше величество, главное, разбудите, когда нас будут топить. А то будет как прошлый раз, с багажником.

— Ах, не напоминайте! — раздраженно говорит Илеана. — Сколько я тогда нервничала! Особенно когда поняла, что они не вытащили вас на ночь, а специально оставили на морозе! Лексель ответит за мои нервы, я обещаю! Он очень зря думает, что я — идиотка!

Ага! Все же царица тоже подозревает фон Хохберга! Или даже знает — прошло много времени, и она вполне могла получить информацию, так сказать, официально.

Я высовываю нос из-под куртки, чтобы это спросить, но Илеана только отфыркивается, устраиваясь на соседней койке:

— Ой, Ольга, молчите! Не хочу сейчас поднимать эту тему! Это было ужасно! Представьте: ваш муж тяжело ранен, а я решила молчать, чтобы не трепать этим вам нервы. И вот вы погибаете, не зная, что с ним, не зная, что он нуждается даже не в вашей помощи, которую вы дать не можете, а в поддержке и добром слове, а ведь тогда это бы получилось передать через посольство. А потом ваш Степанов, представите себе, выздоравливает, приезжает, и я должна посмотреть в его ледяные глаза и сказать… что? Вот что?

У меня от страданий императрицы самое настоящее дежавю. Казалось бы, было и было, но чего переживать-то? Успокаивать ее и говорить, что, мол, ничего страшного, я не собираюсь, но как-то отреагировать все же нужно. Поэтому я снова высовываюсь из-под куртки и замечаю:

— Все верно, только глаза у светлости не ледяные.

— Да? — недоверчиво уточняют с койки напротив. — Какие же они, по-вашему, Ольга?

— Прозрачные. Как горная вода.

— Тьфу!..

Ночь проходит спокойно. Серьезно, у меня из отвлекающих факторов только Илеана Румынская, которая лежит у себя на койке и рассуждает в духе «вот зачем мне это все, хотела бы я сейчас просто основать монастырь». И нет, не «уйти в монастырь», а именно что «основать» — с размахом.

А утром первым делом обнаруживается… отсутствие конвоя!