Книга Железная рука Императора, страница 15 – Мария Самтенко

— А нельзя как-нибудь держать Ольгу подальше? – поднимает голову светлость. – Я могу сделать все сам.

До этого он молча рассматривал собственный стол, а сейчас оживился. Но Алексей Второй качает головой:

— Очень зря. Во-первых, вы, Михаил, свидетель. Любая неосторожность – и вас захотят ликвидировать. Во-вторых, хорошенькая молодая женщина, сующая нос в чужие дела, привлечет меньше внимания. К тому же провинциалка. Не обижайтесь, княгиня, но вы не держитесь как светская дама.

Вот как на это реагировать? Тем более что император прав: я стараюсь быть вежливой, но могу забыть про условности. Но если бы его что-то не устраивало, он, наверно, уже бы сказал.

Так что я просто встаю и наклоняю голову:

— Прошу прощения.

— Вот, пожалуйста, – улыбается император. – Садитесь, княгиня. Я не хотел упрекнуть вас в отсутствии хороших манер. Но это, скорее, манеры человека на службе, а не светской львицы. Иногда, знаете, в вас даже будто проскальзывает что-то военное. Не сейчас, но бывает.

— И все же, Ваше Величество, – в паузу снова влезает светлость. – Мне бы не хотелось, чтобы Ольга Николаевна подвергалась опасности.

Мне бы так перебивать императора! Степанов вскидывает голову, щурится – и встречает прямой, открытый взгляд:

— Нет. Михаил. Это не обсуждается. Княгиня?

— Я все сделаю.

Он уходит со словами, что передаст в мое распоряжение все документы. И что светлость, конечно, может участвовать, но должен сохранять разумную осторожность.

Стоит царю закрыть дверь, как Степанов встает, обходит стол и обнимает меня за плечи. Зарывается носом в волосы и какое-то время просто нецензурно молчит.

— Вы могли отказаться, и он не стал бы настаивать, – наконец говорит светлость.

— Ну и когда я так делала? Даже если это не касалось бы вас и ваших жен, по-вашему, я могу спокойно смотреть, как кто-то пытается устроить переворот?

Светлость ерошит мне волосы, заводит прядь за ухо. Мягко комментирует, что словосочетание «ваших жен» подозрительно напоминает о гареме. И все же я понимаю, насколько его это беспокоит. Похоронить трех жен из-за проклятых интриг! Он-то думал, что это народовольцы!

— А вы их любили? – внезапно спрашиваю я. – Всех четверых?

Степанов чуть-чуть отстраняется, и я поворачиваюсь так, чтобы взглянуть ему в глаза.

Светлость смотрит спокойно и серьезно:

— Знаете, Ольга Николаевна, юность склонна драматизировать. Я любил Татьяну. Но остальные, они же не стали от этого плохими людьми, понимаете? И смерти они не заслуживали. Мне, знаете, тоже хотелось бы взглянуть в глаза той сволочи, которая этого сделала. Просто я боюсь – очень боюсь! – что вы можете пострадать.

В этом месте, наверно, следует обнять его. Сказать, что я буду соблюдать осторожность. И что смысла убивать меня уже нет, потому что светлость вступил в мой род, обломав тем самым злодейские планы. И максимум, чего они добьются – это того, что светлость возглавит род Черкасских.

Но вместо этого я цепляюсь за случайную фразу и вспоминаю, что хотела спросить еще у императора:

— Михаил Александрович, я что-то не совсем уловила смысл комбинации «благодетелей». Вот женитесь вы, допустим, на Софье. Потом с императором что-то случается, вы садитесь на трон, и что дальше? Им-то какие резоны?

Светлость не задумывается ни на секунду: