Книга В тени государевой, страница 101 – Мария Самтенко

— Да что, это все Марфа. Овца в человечьей шкуре! Вы представляете, она стакнулась с этими господами. Я даже не удивлюсь, если окажется, что она вступила с кем-нибудь из них в романтические отношения…

Светлость улыбается, остальные господа старательно делают вид, что их нет – даже Распутин, хотя, казалось бы, он лучше всего годится Марфуше в любовники – а я рассказываю и рассказываю. Про Славика, про Марфушу, про все, кроме разговоров с главным архитектором.

Степанов поглядывает на меня, ободряюще улыбается, поддерживает разговор про овцу. И продолжает морозить залив – каждый шаг.

Четверть пути. Половина. Две трети.

Это прогулка, всего лишь прогулка, правда?

Но почему тогда светлость едва ли не падает от усталости? Почему все чаще и чаще опирается на мою руку? Почему просит рассказывать что-нибудь, не молчать? Почему у него из носа стекает тонкая струйка крови?

Когда светлость падает в первый раз, до берега остается не так уж и много. Примерно пятая часть от того, что мы успели пройти. Вот только Степанов выглядит настолько измученным, что я разворачиваюсь к заговорщикам:

— Вы должны дать ему отдохнуть!..

Райнер, конечно, воспринимает это в штыки. Но Юсупов дает отмашку передохнуть. Немного, минут пятнадцать, и сначала светлости придется расширить ледяную площадку, чтобы все могли лечь.

Степанов морозит большую льдину и ложиться на спину. В прозрачных как горная вода глазах отражается серое петербургское небо.

Я устраиваюсь рядом, обнимаю его, опускаю голову на плечо.

Степанов вздыхает, складывает руки у меня на спине и закрывает глаза, проваливаясь не то в сон, не то в беспамятство. Я лежу тихо, стараясь не потревожить, не сделать больно. Хватит ли ему времени, чтобы немного восстановить дар?

Пятнадцать минут летят слишком стремительно.

Я слушаю, как бьется сердце Степанова, как кряхтит Распутин, как Юсупов с Райнером полушепотом переговариваются на английском.

А ниже, под коркой льда, плещутся соленые волны Финского залива.

Мне хочется потянуться к ним, прикоснуться, позвать сюда. Я точно знаю, что выгорела – и все-таки море льнет, отзывается, тянется на зов. Будь у меня побольше времени… но его нет.

Юсупов объявляет конец привала. Я поднимаюсь первая и протягиваю руку Степанову, помогая встать.

— Лучше?

— Что? А, да. Лучше, Ольга Николаевна, это правда. Спасибо.

Какое-то время мы идем молча. Светлость замораживает воду перед собой, а сзади идут Юсупов с Райнером и Распутиным.

— Пожалуйста, Оленька, – просит светлость чуть погодя. – Расскажите еще что-нибудь. Я хочу слышать ваш голос.

Степанов уже не стирает кровь, текущую из носа, уже не фокусирует взгляд на береге, и пятно твердого льда вокруг нас все тоньше и тоньше.

Я говорю и говорю: про Славика, про выгорание, про Марфушу. Но этого уже не хватает – Степанов тратит последние силы. Как бы я хотела призвать свою воду, подхватить ледяной мост светлости, поддержать! Но не выходит, потому что вчера я потратила слишком много сил. Все, что я могу – это говорить со светлостью, звать, не давать отключаться прямо на ходу.

Не позволить свалиться в спасительное беспамятство, а заставить сжечь весь лед до конца.

Когда до берег остается тридцать шагов, светлость падает во второй раз. Я помогаю ему подняться и слышу, как Райнер шипит на ухо Юсупову, что нужно готовиться форсировать остатки залива вплавь.