Книга Имя Твоё, страница 101 – Ася Богданович

Я молча взял Ирину за руку. Мне показалось, что я могу сделать это сейчас. Ведь у нас почти свидание, странное, невозможное, выкроенное у войны и тьмы, но всё-таки свидание. Мы повернули к реке — широкой, закованной в ледяной панцирь, разрезавшей город на две несимметричные, неравные половины. Река молчала подо льдом, и только в одном месте чернела полынья — живая, дышащая, опасная.

— У тебя в России кто-то остался? — спросил я после долгой паузы, не глядя на неё.

— Только бабушка, — ответила Ирина тихо.

— А родителей у тебя нет?

Она помолчала секунду, собирая что-то внутри себя.

— Мама умерла, когда мне было четыре. Туберкулёз, — она пожала плечами — тем странным, почти виноватым жестом, которым люди оправдываются за то, в чём не было их вины. — Я её почти не помню. Только с чужих слов знаю, что очень на неё похожа. Она и бабушка были… — Ирина запнулась, подбирая слово, которого не существовало в немецком языке. — Как это сказать… У нас говорили — «из бывших». Дома об этом не распространялись, было не принято.

— А отец? — спросил я. Не настаивая, скорее позволяя ей продолжить, если сама захочет.

— Отец был блестящим инженером, но не очень хорошим отцом, — Ирина усмехнулась — коротко, без горечи, скорее устало. — Нет, ты не подумай. Я его не виню. Когда мама умерла, он отправил меня к бабушке — просто не знал, что делать с маленькой девочкой. А брат вот остался с ним. Он был старше меня на семь лет…

Она сделала паузу — долгую, со вздохом. Потом продолжила, в голосе её появилась странная отстранённость, будто она пересказывала чужую жизнь.

— Знаешь, я не плакала, когда отец погиб. Я ведь его почти не знала. Они летели на самолёте, попали в буран над Уралом. Самолёт разбился. Их нашли только через две недели из-за метели. Все погибли. Вот так…

Я не прерывал её рассказ, понимая: ей нужно выговориться — не для меня, для себя. Чтобы эти имена, эти даты, эти потери перестали быть просто тяжёлым грузом внутри и обрели хотя бы мимолётный, но голос.

— Мы с братом остались с бабушкой. Она такая у нас… — Ирина сделала многозначительное выражение лица, и на секунду в нём мелькнуло что-то живое, почти тёплое. — Её мужа убили в гражданскую. У неё был такой взгляд, знаешь… острый. Бабушка всегда говорила: «Ум — единственное, что у тебя никто не отнимет». Заставляла много учиться…

— А как звали брата? — спросил я тихо, почти шёпотом, боясь спугнуть этот хрупкий поток воспоминаний.

— Павел… — Губы её дрогнули, и улыбка, уже родившаяся было, тут же погасла, не успев согреть лица. — Он был совсем другим, не то, что я. Лёгким, весёлым. Постоянно что-то придумывал: то лётчиком хотел быть, то геологом. А в итоге поступил на физико-математический.

Ирина замолчала. В тишине было слышно, как ветер поднялся сильнее и потянул вдоль дороги — тоскливо, по-зимнему, будто сам оплакивал кого-то.

— Он ушёл в первые дни войны, — голос её стал совсем беззвучным, шёпотом, обращённым не ко мне — в прошлое, в ту самую дверь, за которой остался Павел. — Сам пошёл, без повестки. Помню, как он, уже в гимнастёрке, стоял на пороге.

Ирина закрыла глаза — крепко, до белых пятен под веками, будто перед ней снова стоял тот самый июньский день сорок первого.

— Похоронка пришла в канун Нового, сорок второго года, — выдохнула она. — Бабушка прочитала её молча, потом аккуратно, медленно, сложила вчетверо и убрала в старую шкатулку для семейных бумаг.