Книга Имя Твоё, страница 51 – Ася Богданович

Ноги сами понесли меня вдоль лагеря. Я не давал себе отчёта, куда шёл, — просто переставлял их одну за другой, будто повинуясь какому-то неведомому инстинкту. И вскоре оказался возле её барака.

Я остановился в тени фонаря, спрятавшись от тусклого, мигающего света, который выхватывал из темноты лишь куски грязной земли да колючую проволоку вдалеке. Фонарь работал с перебоями — то вспыхивал ярче, то почти угасал, и тени прыгали по стенам, как живые. Я смотрел на то место, где мы в последний раз разговаривали. Вон та стена, приземистая, серая, с выщербленными кирпичами. Она казалась немым свидетелем нашей встречи — холодным, равнодушным, но единственным, кто видел нас тогда.

Наверное, около получаса я простоял там — а может, и больше. Я ходил из стороны в сторону, бесшумно переступая с ноги на ногу, чтобы не выдать себя хрустом гравия. Вслушивался в звуки внутри барака. Оттуда доносился глухой, невнятный гул — несколько десятков женщин спали, дышали, ворочались на жёстких нарах. Иногда кто-то кашлял — сухо, надрывно, и этот кашель резал слух, заставляя меня морщиться.

Закрытая дверь мучила меня. Обычная, дощатая, с ржавой ручкой. За ней — темнота, запах пота, сырости, голода. И она.

Интересно, как она там спала? На боку, свернувшись калачиком, или на спине, глядя в потолок и перебирая в голове мысли, которые не давали уснуть? Как там теперь холодно… Я представил, как по утрам она просыпалась, как пальцы коченели, пока она натягивала ботинки.

Я закурил, прикрывая огонёк ладонью, чтобы его не заметили. Сигаретный дым растворился в ночном воздухе. Ветер тянул со стороны полей, холодный, пронизывающий. Я докурил до фильтра, придавил окурок подошвой и наконец заставил себя развернуться. За спиной всё так же мигал фонарь, и никто не знал, что оберст-лейтенант Герхард Рихтер провёл здесь столько времени, просто глядя на дверь барака.

Вернувшись в комнату, я стряхнул с мундира капли дождя и остановился перед зеркалом. Черты лица были прежними — теми, что когда-то нравились женщинам. Но теперь в отражении читалось нечто иное: печать, которую можно увидеть на лицах воров и предателей. Что-то неуловимое в изломе губ, в пустоте взгляда — то, что отличает человека, растерявшего свою сущность, от праведника. Я провёл рукой по лицу, словно пытаясь стереть эту метку, но она оставалась, въевшись глубже кожи. Больше я не мог смотреть на себя. «Может, это просто усталость», — слабо утешился я, отворачиваясь от зеркала. «Утром пройдёт».

* * *

Издалека, ещё подходя к заводу, я почувствовал неладное. Что-то было не так — не в порядке вещей, не в привычном ритме, который я успел изучить за месяцы службы. В воздухе висела непривычная тишина. Не та утренняя, сонная, когда завод только просыпался, а тяжёлая, давящая, как перед грозой. Она прерывалась лишь чьими-то резкими, отрывистыми командами. Я ускорил шаг, сам не зная почему, но сердце уже забилось сильнее.

Перед главным цехом, под низким свинцовым небом, стояли заключённые. Я остановился на мгновение, чтобы оценить обстановку. Это не были привычные шеренги — ровные, выстроенные по команде. Это была скученная, бесформенная масса. Оборванные, дрожащие тела, прижатые друг к другу в тщетной попытке согреться. Женщины переминались с ноги на ногу, кто-то раскачивался вперёд-назад, кто-то смотрел в землю.