Книга Имя Твоё, страница 92 – Ася Богданович

На пороге стоял Коэн. Его умные глаза за толстыми стёклами очков выражали чистое недоумение — почему дверь лаборатории заперта, если внутри кто-то есть?

— Господин директор, — раскланялся он, слегка склонив голову. Его поклон был уважительным, но не скрывающим удивления. Затем его взгляд скользнул за мою спину — на Ирину. Она уже стояла у стола, склонившись над колбами, её спина была напряжённо прямой, будто она вобрала в себя всё своё смятение и теперь удерживала его только силой воли.

Я не ответил на его приветствие. Просто молча вышел в коридор и закрыл дверь за собой.

* * *

Собрание у Гаудера стянуло почти весь лагерный состав, кроме часовых на вышках и дежурных у ворот. Комендатура, обычно просторная, теперь ломилась от людей. Не было свободно ни одного стула, ни дивана — офицеры сидели на подоконниках, тумбочках, некоторые стояли, прислонившись к стенам. Всё было занято под чистую, и воздух стоял густой, спёртый от дыхания множества людей.

Гаудер, сидя за своим массивным столом, разрешил курить — дескать, разговор предстоит долгий. И скоро помещение заволокло сизым, едким маревом. Дым от крепких армейских сигарет смешивался с запахом дешёвых самокруток и редкого, припрятанного на особый случай табака, создавая удушливую, тяжёлую атмосферу.

Маузер сидел в дальнем углу, полускрытый тенью и табачной пеленой. Я не смотрел в его сторону, но несколько раз явственно чувствовал на себе его тяжёлый, пристальный взгляд. Он будто прожигал дым, пытаясь поймать мои глаза.

Суть совещания сводилась к холодному, методичному планированию конца. Мы больше не обсуждали победу. Мы обсуждали процедуры на случай, если русские или союзники подойдут к проволочному заграждению вплотную.

Повестка выделяла три пункта.

Первый — завод. Гаудер требовал детального плана по выводу из строя всего производства. Не просто остановить конвейеры, а уничтожить. Взорвать ключевые цеха, сжечь схемы, чертежи, лабораторные журналы. Всё, что могло представлять хоть какую-то ценность для наступающих, должно было обратиться в пыль и пепел. Нужен был чёткий график, список ответственных, расчёт взрывчатки.

Второй — личный состав. Вопрос даже не ставился на голосование. Капитуляция не рассматривалась. Лагерь будет обороняться. До последнего патрона, до последнего человека. В густом табачном дыму это прозвучало не как приказ, а как приговор, который все мы уже давно себе вынесли. Никто не спросил «зачем». Мы просто кивали, глядя в потолок или в пол.

И третий вопрос. Тот, что висел в воздухе тяжёлым, невысказанным словом все последние недели. Что делать с ними? С теми, кто за колючей проволокой. Запасы продовольствия были на нуле. Поставки прекратились.

«На кой чёрт кормить этих свиней?» — раздался чей-то хриплый голос из угла. «Они всё равно сдохнут через неделю. Зачем тянуть?»

Решение созрело само собой, как гнойник. Сократить паёк до одного приёма пищи в день. А затем, по мере приближения фронта, начать «постепенное сокращение контингента». За неделю до предполагаемого подхода русских — массовая акция. «Нет человека — нет проблемы». Гаудер говорил об этом спокойно, как об утилизации испорченного имущества. Кто-то пробормотал про трупы, про то, что не успеем сжечь, что придётся отвечать. Но эти слова потонули в общем гуле одобрения. Это был путь наименьшего сопротивления. Путь, ведущий в ад, по которому мы согласились идти, потому что обратной дороги уже не было.