Книга Имя Твоё, страница 97 – Ася Богданович

— Проверено!

— Будьте осторожны, — бросил часовой, возвращая документы. — Налёты участились.

— Спасибо, — я лишь слегка коснулся пальцами козырька фуражки, и стекло поползло вверх, отсекая наружный мир.

Мы тронулись. Было около двух часов дня, но свет уже казался жидким, бледным, выдохшимся — зимнее солнце висело низко над горизонтом, не грея, а лишь подсвечивая землю холодным, желтоватым сиянием.

Я кожей ощущал каждое движение Ирины — её напряжение передавалось мне, будто мы были связаны. Когда мы проезжали главные ворота, её дыхание вдруг перехватило, стало частым, поверхностным, прерывистым, как у раненой птицы.

Я не сказал ни слова, ведь знал, что пропуск в порядке, все формальности соблюдены до последней запятой, каждая бумажка подписана и скреплена печатью. Но эта привычная, вышколенная годами офицерская уверенность сейчас вдруг показалась мне хрупкой и ненадёжной. Потому что цена ошибки вдруг стала иной.

Уродливый, приземистый, ощетинившийся пейзаж лагеря — бесконечные серые бараки, похожие на перевёрнутые гробы, спирали колючей проволоки, хищно поблёскивающей на низком зимнем свету, утоптанная тысячами ног мёрзлая земля, мёртвые колеи от машин, — всё это медленно, нехотя поползло назад, съёжилось, растворилось в дымчатом мареве, словно никогда и не существовало.

На смену пришли поля. Белые, бескрайние, покрытые неровным, измятым ветрами снежным покровом — как саван, наброшенный на безмолвную землю.

А потом, на горизонте, встал лес. Тёмная, почти чёрная стена елей и сосен — каждая нагружена снегом, который лежал на могучих, широко распластанных лапах ветвей тяжёлыми, нетронутыми, девственно-чистыми пластами, искрясь в косых прощальных лучах садящегося солнца миллионами холодных, колючих бриллиантов.

Вокруг стояла тишина, глубокая, первозданная, пустынная. Красиво было так, что на мгновение перехватывало дыхание, сжимало горло, и хотелось зажмуриться — будто глядишь на что-то слишком большое, слишком чистое, не предназначенное для твоих глаз.

Я украдкой взглянул на свою спутницу. Ирина прильнула к стеклу, казалось, она не просто смотрела, а пыталась впитать, вобрать в себя каждой клеткой, каждым нервом эту открывшуюся перед ней картину: шершавый, покрытый седым лишайником ствол старой сосны, сам этот простор — бескрайний, уходящий в белую дымку горизонта, без краёв, без границ, без колючей проволоки.

Четыре месяца. Сто двадцать дней эта женщина не видела ничего, кроме ржавой колючки, грязи и серых, давящих стен. В её застывшей, почти окаменевшей позе, в этом жадном, почти болезненном, ненасытном внимании читалось нечто большее, чем простое любопытство. Это был голод. Не тот, что грызёт живот и сводит скулы, — другой, пострашнее. Голод по миру. По живому, настоящему, свободному миру, которого её лишили и который она сейчас впитывала в себя без остатка.

— Красиво, — прошептала она. — Можно остановиться на минутку?

Я нажал на тормоз. Резина жалобно взвыла — протяжно, по-звериному, — и мы съехали на обочину, взметнув за собой облако ледяной пыли, которая осела на стёклах мелкими, колючими звёздами.

Ирина вышла и остановилась, глядя на лес — на тёмные, смоляные стволы, на тяжёлые, нетронутые шапки снега, давившие на ветви. Потом медленно, словно в забытьи, наклонилась, зачерпнула пригоршню чистого снега и сжала его в кулаке.