Книга В аду нам не рады, страница 27 – Сергей Жарковский

— Это моя работа — переспрашивать.

— Да не вопрос. Бесит просто. Тогда я думал, что да, массовый психоз. Все думали. Удвоить дозу брома в компот, и все дела. А теперь я думаю, конечно, что это какие-то первые звоночки от Матушки были. Ну что-то вроде прототипов наших реальных зонбѐй. Так что, *** его знает, когда и почему это всё началось на самом деле... Что ж ты так карандаш жрёшь, смотреть же страшно, Семён!

— Это какой же был год?

— Это ноябрь восемьдесят седьмого года. Самое начало, до праздника дело было. Мерзкая погода стояла, безумный гололёд, вся степь — как стекло, дождь и мороз одновременно. Всем запомнилось. Сутки дороги чистили. Народу поломалось ужас, жена начальника Дома офицеров позвоночник сломала прямо у своего подъезда.

А Язов на вертолёте прилетал, болезный. Песок перед ним, как розы перед Эдди Мерфи, сыпал один майор.

— Тысяча девятьсот восемьдесят седьмой?

— Значит, так точно. Рановато пока для двухтысяча-то восемьдесят седьмого.

— За три года до Зарницы?

(Негуляев кивает, внимательно глядя мне в глаза. Курит он беспрерывно. У него, как я замечаю, небольшой, но беспрерывный тремор отёкших пальцев. На кухне его квартиры, где мы беседуем, чисто, в горшках растут кактусы, над столиком висит плакат с актёром Лундгреном, на которого раньше по общему мнению, и я его подтверждаю, Негуляев был очень похож внешне, и сложением тоже. Мы пьём чай. Я не вижу ни одной бутылки. Лицо у него сероватое, нездоровое. Не постаревшее, а болезнь.)

— А газовый метеорит?

— А кто у нас тут в Беженске верит в газовый метеорит?

— Ну, я многих знаю.

— Ну, мне тебя, вроде, серьёзные люди рекомендовали. Пишешь, мол, настоящую книгу о Беде-Матушке, для будущих поколений. [Давили на тебя, ты, вроде, не давишься. С радиостанцией какое ты дело два раза провернул, всё общество аплодирует.] Так и разговаривать давай серьёзно. Никто никогда из бедован в эту хрень не верил. Как это у Братьев? «Ежу понятно». Инопланетяне это, Посещение это. И не выкай ты, не на допросе. Сбиваешь меня. Ты не засланный ли магацитлик к нам вообще?

— Нет. Хорошо. Но я хочу уяснить, Дмитрий. То есть, вы, ещё в тысяча девятьсот восемьдесят седьмом году, в ноябре-месяце, — видели... [недалеко от Эпицентра-2, как я соображаю!

— Да, недалеко, кстати. Не выкай.

— Уже тогда видели] настоящего зонби?

— Значит, никак нет. Своими глазами я не видел. В событиях не участвовал, был выходной, а я в наряде не был. Сидели у кореша, капитана Маладзе с «Четвёрки» на квартире его и самогонку гнали — из змеевика по стакана̀м. Но по рассказам, по общему психологическому состоянию людей, по серьёзности последствий — ничего другого представить нельзя. Было, было там что-то... Стрельба была реальная, во-первых, и трупы же были. Я же не из-за гололёда запомнил. Приятель мой, помдежем заступил, умер тогда от разрыва сердца. Это факт конкретный. И один солдат убился, убегал он от чего-то и с высоты упал, и ещё один, то ли чеченец, то ли ингуш, — тот с ума сошёл. И всё это в течение часа, как потом высчитали. А когда всё уже кончилось, была весьма серьёзная ротация солдатни, вплоть до обмена с ВМФ, пригнали целую роту бывших мореманов на замену, в сапоги переобули, а наших угнали... И что в часть специально завезли спиртное, выдавали солдатам вино недели две на обедах по сто грамм — факт. С этим вином там такое было, что ты! Под охраной доставляли, зам командира лично на раздаче следил! А нам, немцам, талоны на водку в военторге отоваривали специальные. Это было дело, я тебе скажу.