Книга Свет для Звёзд, страница 4 – Romancer

Работа оказалась именно такой нудной, как я и ожидала. Следующие пару часов прошли в ритме пыльного конвейера: это в мешок для мусора а это спустить вниз. Пыль въелась в кожу, а спина начала противно ныть от постоянных наклонов под скошенной крышей.

Я перетащила сломанный стул, сдвинула неподъемный рулон старого ковра и добралась до самого дальнего угла, куда свет из окошка почти не доставал. Там, под ворохом каких-то заплесневелых вещей, больше похожих на кучу старых тряпок, обнаружилась находка.

Это был чемодан. Не современный пластиковый короб на колёсиках, а старая, добротная вещь. Он напоминал огромный раздутый дипломат из толстой, потертой на углах коричневой кожи. Замки-защёлки давно потускнели и покрылись мутным налетом.

Я потянула его на себя за жесткую ручку. Чемодан оказался неожиданно тяжелым. Вытащив его из угла на более освещенный участок пола, я смахнула с крышки толстый слой пыли, от чего в воздухе тут же повисло серое облако.

Я надавила большими пальцами на тугие металлические кнопки. Правый замок громко щёлкнул и отскочил сразу, а вот с левым пришлось повозиться, с силой нажимая на неподатливую пружину. Наконец, защёлка поддалась.

Крышка тяжело откинулась назад. Из чемодана пахнуло слежавшейся бумагой.

Никаких фамильных драгоценностей или спрятанных денег там, конечно, не оказалось, к моему большому сожалению. Внутри плотными рядами были уложены общие тетради в толстых картонных обложках, потертые блокноты и пара канцелярских папок на завязках.

Я вытащила одну из тетрадей. Страницы слегка пожелтели, а на первой убористым, угловатым почерком было выведено: «Сентябрь, 1962 год».

В углу чемодана, рядом со стопкой блокнотов, лежал небольшой кусок плотной ткани, небрежно перевязанный бечевкой. Я пощупала его пальцами: внутри угадывалось что-то твёрдое, размером с крышку от пузырька с витаминами.

Копаться в записях и разворачивать тряпки в полутьме на грязном полу было сомнительным удовольствием. Понятно было только одно – на помойку этот чемодан отправлять нельзя. Выкидывать такое я считала кощунством, да и внутреннее любопытство уже начало просыпаться.

Процесс затянулся. Следующие два или три часа я методично сортировала чердачные залежи.

Работала по простому принципу: откровенный хлам в одну кучу, целые или просто интересные вещи в другую.

Первая гора росла пугающе быстро. Туда летели сломанные лыжные палки, окаменевшие от времени кисти с краской, стопки отсыревших газет, проеденные молью пледы, и ржавые железки непонятного назначения.

Вторая куча, «на подумать», выглядела куда скромнее, но собирать её было приятнее. В неё отправился тяжеленный латунный самовар. Не уверена, что мы будем из него пить, но выкидывать такое точно нельзя. Рядом легли советский пленочный фотоаппарат в толстом кожаном футляре и ремешком с надписью «Зенит», картонная коробка со старыми стеклянными елочными игрушками и тяжелый шахтерский фонарь, покрытый въевшейся пылью. Дед ведь работал в шахте, видимо, принёс когда-то на память. Всё это добро выглядело достаточно антуражно, чтобы не лететь на помойку, в крайнем случае можно будет загнать ценителям ретро на «Авито».

К концу третьего часа спина начала ощутимо ныть от постоянной работы в полусогнутом состоянии, а слой серой пыли на мне стал таким, что на руках можно было рисовать узоры пальцем. Зато угол, отведённый под мусор, был забит до отказа.