Книга Сквозь лед и пламя, страница 75 – Андрей Булычев

Он снова повернулся к Егорову:

— А тебе, Алексей Петрович, спасибо за совет. Не зря я тебя из самого Петербурга вытребовал. Чутьё у тебя на такие вещи. Ладно, поступайте как решили. Только без шума, без лишней огласки. А то дойдёт до Тугута – он нам ещё и палки в колёса вставлять станет.

Фельдмаршал выпрямился, и глаза его снова загорелись:

— А всё же, господа, Альпы – это самый крайний случай. Моя главная цель – это Париж! Если мы сейчас ударим, соберём силы в кулак, разгромим Моро и Макдональда окончательно и потом маршем к столице Франции – вся кампания закончится в этом году. Тогда и проливать кровь больше не придётся. Один удар – и всей войне конец. Представляете, какая для России слава?

Он помолчал, глядя на карту, потом перевёл взгляд на Егорова и Багратиона.

— А коли в горы всё же пойдём… запомните: «где коза прошла – там и русский солдат пройдёт. А где коза не прошла – всё равно пройдёт». Потому что мы русские, и никому с нашим солдатом не сравниться.

Он хлопнул ладонью по столу.

— Всё, господа. По местам. Время не ждёт.

Ночь опустилась на лагерь неожиданно быстро. Где-то в отдалении ещё слышались голоса, но большинство солдат уже спали, укрывшись шинелями. Караульные в пикетах переминались с ноги на ногу, всматриваясь в темноту.

В расположении 6-го егерского полка Багратиона было тихо. Часовые у моста через речушку неспешно прохаживались вдоль перил, изредка перебрасываясь короткими фразами. Они не ждали беды – только что отгремело сражение, враг бежал, вокруг только свои.

Первым упал тот, что стоял справа. Даже не вскрикнул – только хрипло выдохнул, когда узкое стальное лезвие вошло ему под лопатку. Второй успел обернуться, открыл рот для крика, но сильная рука зажала его, а другая, с длинным ножом, полоснула по горлу. Кровь хлынула тугой струёй, заливая мундир.

Тени скользнули дальше, к палаткам. Они работали молча, зло, с той особой лютой ненавистью, какая бывает только у людей, потерявших всё. Польские легионеры в синих мундирах с красными воротниками и с орлами на четырёхугольных конфедератках резали сонных егерей, не давая им опомниться. Те, кто успевал вскочить, натыкались на штыки. Те, кто пытался бежать, падали под ударами сабель. Пять минут – и лагерь встал на дыбы, в ночи слышались крики, ударило несколько выстрелов. Но врага уже рядом не было, только лежали окровавленные тела на земле.

Одного, молоденького егеря, оттащили подальше, в глубокий овраг за лагерем. Там, в темноте, при свете зажжённого трута, учинили над ним страшную расправу. Выкололи глаза, отрезали уши, пальцы и детородные органы. Парень мучился долго, мычал, пытаясь выплеснуть боль сквозь кляп, рвался из пут, пока не захлебнулся собственной кровью.

Когда всё стихло, поляки исчезли так же бесшумно, как и появились. Только запах крови и смерти висел над вырезанным пикетом, да луна тускло освещала изуродованное тело.

Багратион примчался на место побоища ещё затемно. Лицо его, обычно румяное, было белым. Он молча обошёл ряд убитых, останавливаясь у каждого. Его позвали отойти за полверсты по следам к ближайшему оврагу. Когда он поднялся обратно, глаза его горели таким огнём, что адъютант попятился.

— Кто?! – только и спросил подоспевший командир батальона, пожилой подполковник с седыми усами.