Книга Ночь, которую я не помню, страница 62 – Марина Бастрикова

— Тетя Наташа… она… – попыталась выговорить, но слова с трудом вылезали из горла.

Рома попытался коснуться моего плеча, но я увернулась.

— Умерла. Я знаю, мам. Сегодня в школе сказал Артем.

— А Артем откуда знает? – сказала, осознавая, что вообще не ведаю, кто этот Артем такой.

— Он живет в том же доме. Сегодня много глупостей говорили, – сказал Миша, поднявшись. Так и не объяснив, что же такого говорили и насколько далеко зашли детские школьные домыслы, сын направился в коридор.

Я пошла за Мишей, его, наверно, нужно поддержать. Но сын остановился и махнул рукой, показывая, чтобы я за ним не шла.

Думала, он нагрубит. Или заплачет. Так обычно реагируют взрослые, но Миша сказал:

— Тебе, наверно, нужно поплакать, мам.

И ушел. Слишком умный ребенок. Но все еще ребенок. Думаю, он переживет утрату гораздо легче, чем пережил бы взрослый. Чем переживу я.

А значит, я поступила глупо, не приняв поддержку Ромы. У него получится, ведь гораздо сложнее, когда умирают твои близкие, а не чужие. Мне нужна его поддержка.

Что произойдет, если я все удержу в себе? Как мне говорить в прощальном зале о чужом горе, имея свое?

Я вернулась и села на стул, застыв. Приподняла руку. Обнять? Положить голову на плечо? Что нужно делать в такой ситуации?

Мне так важно научить ребенка горевать, потому что мне-то никто этого так и не объяснил. Смерть бабушки и брата как-то странно обходили, объясняя, что его унес ангел. Создавалось впечатление, что он вернется в любой момент. А душа разрывалась от непонимания, почему взрослые так относятся к смерти? Ведь это неправда, не вернется. И это разрывало душу.

А отец… Горевала мать, а я ее утешала. Потому что это был мой профессиональный навык – утешать, не погружаясь в ощущения исчезновения человека из жизни. Кроме ее горя, мешали внутренне попрощаться с отцом обвинения матери в его кончине. Что проглядела, не заметила, не то направление медицины выбрала. А ее слова про то, что он стал нашим ангелом… так и не дали мне попрощаться. Господи, я ни разу даже не оплакала своего отца. За эти два чертовых года!

А кто оплачет Наташу? Ведь все давно поняли ее жертвенность и отвернулись. Они осознали, что если человек сам не идет, то толчки в нужном направлении могут ему только навредить. И только я осталась рядом с ней. Продолжала и продолжала толкать. Я та единственная, кто может оплакать. И та, что совершила последний толчок к смерти. Если я не пророню и слезинки, то насколько же отвратительны мои попытки ее спасти!

Но слезы не текли, меня трясло. Рома приобнял, странно изогнувшись, чтобы это совершить.

— Тебе удобно? – прохрипела я, чуть не откусив себе язык – так стучали мои зубы.

— Ни капельки.

Я засмеялась. Громко и истерически. Смеялась и смеялась, ощущая его крепкие объятья. И по щекам полилась влага, что-то во мне ломая, освобождая пространство для нового. Как ремонт в квартире. Сдираем старые обои, в хлам советскую мебель. Оставим дубовый стол и зеленые цветы, а остальное ломаем, отмываем и строим новое.

Главное – не забыть те счастливые воспоминания, что были в старом интерьере.

Спасибо, папа, что поддерживал после развода. За твое брюзжание, дырявые носки и «литр водки, два гуся» – как решение всех моих проблем. Рыбалка, новости и шутки о какашках да Чубайсе. Это удивительные воспоминания, теплые и сильные.