Книга Сахарок, или Все наоборот, страница 38 – Марина Бастрикова

И вот я впервые на месте пирожных. Это неловкое столкновение взглядов, когда ты вроде уже все понял, но не хочешь верить. Сколько раз я старался вот так быстро собраться и сбежать из чужой квартиры сразу после секса? А меня останавливали, предлагая кофе или следующую встречу, явно привязавшись ко мне сильнее, чем стоило. Из-за одного секса.

Элла уже обулась и собралась выходить из моей машины, когда я сказал это идиотское:

— М-м-может, кофе?

И в ответ получил тот самый жалостливый взгляд, который нередко сам кидал на использованные пирожные, но стоило ей кивнуть, как почувствовал проблеск надежды. Сейчас она должна ощущать неловкость, что согласилась. В подобные моменты так всегда чувствовал себя я, хотя это никогда ничего не меняло, к «пирожным» я не возвращался.

Кажется, это называется кармой. Меньше надо было есть пирожных, Веник. То, что я сам к себе обратился детским обидным прозвищем, еще раз напомнило, с какой жалостью на меня взглянула Элла, хотя я на нее уже и старался не смотреть.

Колеса взвизгнули при выезде из гаража. Машина запищала, напоминая, что я не пристегнулся.

Дядя Гриша явно хотел подойти и поболтать, видимо, пошутить, что мы развлекались не намного более пяти минут. Но я не сбавил скорости и выехал из гаражного кооператива, остановившись на том же самом месте, где Элла предложила мне приехать к ней еще раз. Теперь я выбрал американо, так как она упомянула, что предпочитает именно эту горькую гадость.

Совсем противно себя ощутил, когда вернулся к машине и вручил ей стаканчик. Перед глазами возникли лица девушек, к которым я так и не вернулся, и они, уже предчувствуя пресловутое «поматросил и бросил», заискивающе на меня смотрели и старательно варили кофе, соблюдая все мои предпочтения, сколько я люблю молока и сахара.

Точно карма.

Теперь я так их понимал. Осознав, что все кончилось, толком не начавшись, не мог поступить гордо и притвориться, что для меня произошедшее тоже ничего не значит. На это не было смелости.

И уже не на меня, а я сам умиленно смотрю на блаженно щурящуюся от запаха кофе Эллу, представляя, как однажды она так же будет сидеть на моей кухне… каждый день.

Не стоило мне соглашаться с предложением позавтракать, ох, не стоило. Только зря обнадеживал тех женщин. Как они выдерживали эту мешанину чувств? Хотелось ее оттолкнуть и показать, что все понял, а еще обнять и прижать к себе. Сжал руки на руле, удерживая себя.

Ладно, будет мне уроком.

Она ушла, не допив кофе. Неловко поцеловала меня в щеку, вышла из машины и поспешила к своему дому, соблазнительно придерживая край юбки, чтобы та не слишком высоко задиралась от ветра. Я застонал и отвернулся, чтобы не видеть эту картину, да еще и со знанием, что под юбкой ничего нет.

После предложения выпить кофе я ей и слова больше не сказал, даже не попрощался, так как сомневался, что смогу что-то сказать, не начав заикаться. Неудивительно, что она на меня так жалостливо посмотрела. Жалкий.

Прикрыл ладонью глаза и медленно выдохнул. Надо прекратить вести себя как использованная баба, собраться и вернуться на работу.

Но через пять минут. А пока я взял недопитый Эллой кофе и сделал глоток.

— Ну и г-г-гадость! – сказал, скривившись.

Насколько я успел заметить, Элла любит ругаться: «гадство». Американо ей отлично подходит. Горькая, вредная, та еще гадость, но что-то в этом есть, а еще: как бодрит!