Книга Ветер и Правда. Том 2, страница 276 – Брендон Сандерсон

В нынешнем видении Шаллан ударила повторно, разрубив упавшее тело Тин. И за спиной у нее встала Бесформенная и кивнула. Такого… такого тогда не было. Не было же?

В следующее мгновение она убивала Мрейза, и с ее меча стекала кровь, пока его голова катилась прочь. Дальше она убила Шута, а он смеялся. Затем Ясну, суровую и холодную: она умерла, отчитывая Шаллан за неправильную стойку.

— Нет, – прошептала Шаллан. – Их бы я не убила.

Однако в видении она их убивала снова и снова. Всех, кто когда-либо ее любил, помогал ей или предлагал наставничество. Она убила своих родителей, потом ей потребовалось убить и их замену – Себариаля и Палону. Далинара и Навани.

Кровь была на ее руках, и личности не могли помочь.

— Нет! – закричала она.

Шаллан знала, что это не по-настоящему. Она намеренно сюда вступила, но это уже не имело значения.

Ее вынуждали вновь и вновь смотреть, как кто-то, кто ей дорог, умирает от ее же руки, и воля ее сдавала.

«Не дай ему победить. Не верь».

Но видения не знали пощады. Неумолчный хор, твердящий, что она опасна для всякого, кто станет ей близок. Она их перерастет, а потом убьет.

Точно так же, как вышло с родителями.

* * *

Рлайн появился на поле битвы, и во всем его существе вибрировали ритмы. Неподалеку люди бежали перед радостной ордой певцов.

Это был… конец. Выигранный бой.

Вскоре воинам начали подносить воду и бинты. И делавшие это были прекрасны. Гражданские в развевающихся мантиях, в полной мере открывающих панцирь. Добротно скроенные и аккуратно сшитые наряды из морского шелка, окрашенные так, чтобы дополнять тона кожи. Они говорили о том, что воины сражались, защищая город. Певческий город.

Рлайну отчаянно захотелось его увидеть.

«Покажи мне, – подумал он. – Пожалуйста…»

Он вдруг очутился среди них. В их прекрасном городе, где на зданиях органично смотрелись потеки выпавшего с дождем крема, из которых с течением времени лепили фигуры и узоры. Естественные, отчего город казался элементом ландшафта, а не нагромождением поверх него.

Здесь были кузнецы, трудившиеся в своих мастерских, художники, творившие спиралевидные и текучие настенные росписи из песка и кусочков крашеных раковин, ремесленники, мастерившие барабаны и другие инструменты, которые Рлайн не опознал. Все делалось прямо на улице, под солнцем, а не в закрытых мастерских, певцами в творческой или в других великолепных формах. Они хотели находиться на свету и на ветру.

Рлайн поймал себя на том, что напевает в ритме благоговения. Это правда. Он всегда представлял себе, что прежде у его народа была культура, творения, государства, соперничавшие с человеческими, но где-то в глубине души все же царапало беспокойство. Опасение, что, возможно, певцы не способны на такое величие.

Это было чудесно. Не просто вариации на тему того, что делали люди, но нечто особенное. Восхитительное. Их собственное. Во всех видениях, кроме самого первого, Рлайн наблюдал происходящее с человеческой точки зрения. Теперь же наконец столкнулся с чем-то другим.

С наследием своего народа.

«Тебе нужно увидеть не это, – шепнул чей-то голос. Мишрам. – Прости».

— Тогда отправь меня обратно, – нехотя проговорил Рлайн.

Он вновь очутился на поле боя.

«Я это ненавижу, – прошептала Мишрам. – Ненавижу тебя. Смотри».