Книга Гонец в преисподнюю, страница 20 – Генри Лайон Олди

И дорогу скрасили, и Тиба теперь для меня, если что, в лепёшку расшибётся.

— Стой тут, — велел я. — Жди. Без стука я зашёл во двор.

— Тинэн-сан! Вы дома?

Он выглянул не сразу. За это время я успел отметить, что пучки лекарственных трав больше не висят под карнизами веранды. Вместо них ближе к краям висели три-четыре связки мелкой рыбы, заботливо укутанные от насекомых дешёвой тканью. От рыбы шёл солёный дух, щекочущий ноздри, как бывает при сушке. Вряд ли обитатели дома купили эту рыбу, скорее изловили самостоятельно.

Судя по всему, те люди, кто больше года поставлял хозяину дома лекарства, поддерживая легенду о торговце снадобьями, перестали это делать со времени нашего отъезда.

За вкопанной доской, об которую ранее чесал кулаки сын хозяина дома, объявились две внушительные поленницы. Поверх них тоже была брошена рваная дерюга. Рядом стояла колода, из неё торчал топор на длинной ручке.

— Господин Торюмон? Это честь для меня.

Нагусику вышел на веранду. За прошедшее время он изменился. Я бы сказал, изменился, как дом и забор, то есть обветшал. Дело было не в одежде, которую не раз латали и зашивали грубые мужские руки. И не в волосах, заколотых, как и раньше, парой шпилек, — серебряных, но без прежнего золочения. Широкие плечи Нагусику поникли, он сутулился, а глаза утратили былой суровый блеск.

Эта черепица упала с крыши, потеряла смысл жизни.

В любом случае, он больше не делал вид, будто не понимает языка Чистой Земли, на котором я обратился к нему.

— Ваши сыновья дома? — спросил я. Он не удивился вопросу:

— Нет, они уплыли на Кэраму за лесом. Как видите, мы торгуем дровами, а тут много не нарубишь. Опять же дрова с Кэрамы твёрдых пород, их быстрее разбирают. Платят гроши, но жить как-то надо?

— Это хорошо, — кивнул я.

— Что именно? Что дрова с Кэрамы разбирают быстрее?

— Хорошо, что вы один в доме. Я бы хотел переговорить с вами без свидетелей.

— Прошу, господин старший дознаватель, — он жестом пригласил меня войти. — Я поднесу вам чаю.

Ага, уже знает. Тем лучше.

В доме было темно и пусто. Ни мебели, ни тюфяков с подушками. Комната, куда мы вошли, могла похвалиться лишь низким столиком, старой железной жаровней да двумя жёсткими циновками. Нагусику вскипятил над жаровней котелок с водой и принялся заваривать чай.

Посуда, кстати, тоже знавала лучшие времена.

Я впервые видел, чтобы так готовили чай. Нагусику смешал два сорта — один жасминовый, судя по аромату, — и, пока чай настаивался, взбил бамбуковым венчиком отвар жареного, опять же судя по запаху, риса. Разлив чай по чашкам, он увенчал его получившейся пеной и присыпал пудрой раку-ка-сей^[6], достав её из полотняного, завязанного шнурком мешочка.

Это заняло время, но я не торопил его, не мешал ни словом, ни действием. Мой внезапный визит был для Нагусику событием скорее пугающим, чем радостным. Следовало дать ему возможность привыкнуть к моему присутствию и собраться с мыслями.

— Вот, прошу вас.

— Превосходный напиток, — восхитился я, сделав первый глоток. — Как он называется?

— Буку-буку, «чай с пузырями».

— Вы мастер.

— Нет, мастером был мой отец. Его для чайных церемоний приглашали к королю. Я пошёл другим путём. Отцу никогда не нравилась моя страсть к оружию, он считал её вульгарной. Сыновья удались в меня, хотя мне сейчас кажется, что лучше бы они походили на своего деда.