Онлайн книга «Золотой лук. Книга I. Если герой приходит»
|
— Выпороть? Как прикажешь, господин мой Сизиф! Это Фокион опять же придумал. Ну да, маловат твой внук для бога, все верно. А для божьего сына в самый раз. Фокион так и брякнул: сын, мол, Черногривого Жеребца, Посейдона-Гиппия[51]! Прости, господин мой Главк! Это он сдуру твоего сына не в твои записал! Ты ж лошадник великий, сынок весь в отца… А мы дураки! Я ж никому, ни словечка! И брату молчать велю, и Милитаду. Милитад и так молчун, слова не вытянешь. Ты уж прости, господин мой Главк, мы не со зла, по глупости мы… — Что, господин мой Сизиф? Можно говорить? Можно?! Нужно даже?! А кому можно говорить? Мне, значицца, ага. И Фокиону, Милитаду? Честь оказал? Черногривый оказал честь твоей драгоценной супруге, господин мой Главк? Госпоже Эвримеде? И тебе честь, ее мужу? За твое благочестие, ага. И за любовь к лошадям. Я понял, я все понял, господин мой Главк! И брату говорить велю, криком кричать, и Милитаду, и всем, кому ни попадя! Благодарю за щедрость, господин мой Сизиф! За доброту! Еще раз благодарю… — …ухожу, бегом бегу. Не смею боле докучать… Стасим Месть, любовь и снова месть — Нет, мама, — сказала Химера. — Я его не прощу. Его и его детей. Человек ничего не понял бы в ее рыке, меканьи и шипении. Бог или титан уловили бы смысл без труда. Мать понимала все, даже то, о чем Химера молчала. — Ты так горишь местью? — спросила Ехидна. В пещере было много места. Но казалось, что мало. Женское тело Ехидны потрясало не только красотой, но и мощью. В этом титанида-отшельница не уступила бы любой богине, будь та хоть самой воительницей Афиной. Длина же змеиного хвоста, заменявшего Ехидне ноги, была такова, что мать могла обвить трехтелую дочь, тоже славившуюся размерами, не только руками. Были времена, когда пещера эта служила темницей искалеченному Зевсу. Сейчас темница стала домом. После того, как сила Громовержца и коварство Афины сразили буйного Тифона, обрекая великана на вечный и мучительный плен, скорбящая Ехидна переселилась сюда, в Киликию, в любимое убежище своего несчастного мужа. Здесь до сих пор пахло Тифоном — яростным, страстным, непобедимым. Он приходил к Ехидне не в боевой ипостаси, способной устрашить сам страх. Нет, иные он здесь одерживал победы, иная страсть владела им. Как Ехидна обнимала Химеру, даря всю любовь, какая скопилась в сердце, так и беспощадные руки Тифона, способные раздавить мир, как яйцо, обнимали жену, все — нежность и забота, и пальцы с драконьими головами делались просто пальцами: робкими, настойчивыми, ласковыми. Здесь пахло и Зевсом — не грозным богом, одержавшим победу, но пленником, ничтожеством, калекой с подрезанными жилами. Эти запахи утешали Ехидну холодными ночами, когда милосердный сон шептал ей: все осталось по-прежнему, девочка моя. Тифон вот-вот вернется, встанет у входа, рассмеется так, что звезды посыплются с неба… Она просыпалась, давилась слезами. Выползала на скалы: охотиться. К заливу Ехидна не спускалась. После того, как мстительный Зевс убил Дельфину, свою чудовищную охранницу — подругу Ехидны, такую же дракайну[52], как она сама — Тифоновой вдове опротивел залив. Тифон, помнится, горел от гнева, узнав, что Дельфина упустила пленника. Но Тифон простил. Зевс же не простил. Вздыхая, хватаясь руками за уступы, Ехидна ползла в другую сторону: на северо-запад, к Таврскому хребту. Под ней кипела, пенилась река. Билась в мертвой хватке теснин. Летом река пересыхала, в сезон таяния снегов делалась выше на шесть локтей. Вода прогрызла в здешних горах глубокое, обрывистое ущелье. Крутизна склонов пряталась в густой поросли: черная сосна, серебряная береза, граб и бук. |