Книга Внук Персея. Книга вторая. Сын хромого Алкея, страница 148 – Генри Лайон Олди

— Что это? — он с ужасом смотрел на волос.

— Говорю же: удача моего отца. Дар Посейдона.

…солнечный луч путается в кудрях Крыла Народа. Вспыхивает тонкой нитью. Так горит дорожка на море, если смотреть издали, сквозь листву. Слезятся глаза. Хищное золото впивается в зрачки, чудо-лозой прорастает глубже. Дурманом клубится в мозгу, жесткими усиками дрожит в сердце, звенит в мускулах…

— Это неуязвимость, — смеется Комето. Девичий смех льдинками сыплется под ноги. Тает, струйкой убегает меж камней. — Это победа. Промахнувшееся копье. Стрела, убивающая других. Меч, лишенный силы. Ночью я забрала волос у отца. Я билась вместе с тобой — как могла. Ты сражался за меня против дяди. Помнишь? Я — за тебя против отца. Бери волос, и пойдем.

«Я хорошо дрался?» — спрашивает мертвец. «Лучше всех, — беззвучно отвечает Амфитрион. — Ты едва не убил меня…» Мертвец доволен. Глядит в небо, улыбается. «Ты уже совсем большой, — вторит ему другой мертвец, Персей Горгоноубийца. — Я буду держать, а ты — убивать. Договорились?» Нет, кричит десятилетний мальчишка, в ужасе от предложения деда. Так нельзя. Нельзя, соглашается Амфитрион Персеид, сын хромого Алкея, тридцати трех лет от роду. Не надо держать. Я уже большой.

Я сам.

Меч боролся до последнего.

Он плашмя бил мечом о камень. Летели искры. Меч ломаться не желал. Тяжелый, широкий, дитя микенских кузниц, клинок лишь гневно звенел. Тогда он стал бить лезвием. Появились первые выщербины. Отлетев, кусочек бронзы оцарапал ему щеку под глазом. Теперь меч визжал, как визжит от боли пес, избиваемый хозяином. И наконец, не выдержав позора, сломался на три пальца выше рукояти.

Взяв обломки, он встал над обрывом. С силой сжал пальцы — и вскрикнул от боли. На последнем издыхании меч разрезал ему ладонь. Широко размахнувшись, он швырнул окровавленные обломки в море. Еле слышный всплеск, и оружие пошло на дно. Ему показалось, что в закате тоже прибавилось крови. Я все-таки проклятый, подумал он. Мои пиры оборачиваются войнами. Честь — изгнанием. Клятвы — бесплодием. Мою победу украли, превратили в милостыню. Амфитрион, Убийца Женщин. Вот кто вернется в Фивы. Хоть тысячу мечей изломай, от себя не убежишь. Проклятый, чего уж там…

Над человеком, над волнами, над островом высился могучий Айнос. Скалы, тропы, черные ельники. Крутизна склонов. Тени ущелий. Снега вершины. В снегах, редко посещаемый людьми, дремал алтарь Зевса. Айнос ниже Олимпа, вспомнил он. Небо выше Олимпа.

Судьба над всеми нами.

Закат ярился, растекался пожаром от Элиды до Закинфа. Волей богов соленая вода превратилась в горючий земляной жир, и лучи Гелиоса зажгли его. Багровые отблески лепили из утеса роковую скалу, высящуюся у входа в царство Аида. Из крепости летел шум хмельного веселья. Праздник победы был в самом разгаре. Мы живы, добыча обильна, на днях плывем домой. Дети будут гордиться отцами. Чем не повод для радости? С победителями, горланя здравицы, пили вино побежденные. Убийца Птерелая сдержал слово: резни и повального грабежа удалось избежать.