Онлайн книга «Внук Персея. Книга первая. Мой дедушка — Истребитель»
|
«Это не люди. Это даже не рисунок на керамике. Это пляска теней. Обитатели Аида, хлебнув жертвенной крови и обретя подобие жизни, спешат насладиться кратким мигом бытия — пока вновь не канули во мрак беспамятства…» Чьи это были мысли — внука? деда?! Что это было: предмет или образ? Круг танцующих распался. Порыв ветра растрепал пламя факелов. Тени заметались по поляне, не позволяя уследить за тем, что творилось. Ожили кусты, деревья и скалы — ветер, куражась, играл огнями и тенями. Смолкли тимпаны и дудка, хотя звук их чудился повсюду. Паутина ветвей-призраков качалась над источником, скользила по земле — в ней, в хищной паутине, сплелись, выгибаясь от страсти, нагие тела. Сторукое, стоногое, многоглавое существо по имени Оргия рыдало от любви к себе. Блеск пота и масла — эвоэ! — женщины превращались в мужчин, мужчины в женщин — эван эвоэ! — в пантер, быков, ястребов; хохот становился ревом, рев — стоном, стон — песней. Символ — плотью; плоть — символом. Торжество плоти над рассудком, свободы над правилами. Совокуплявшимся, как зверям — как богам! — было все равно, кто чей отец и мать, сын и дочь, сестра и брат. Агриония — побуждение к дикости. Фаллагогия — фаллическая процессия. Вакханалия, дионисия… И все же: соитие взамен убийства, вино — вместо крови. Разлив Хаоса на глазах обретал русло. — Сейчас, — шепот Мелампа был едва слышен. — Еще немного… Тела двигались все быстрее. Острый, как лезвие ножа, будоражащий запах накрыл Сикион, мешаясь с винным духом, испарениями сырой земли и факельной гарью. Скалились рты, исходя пеной и хрипом. Белки закатившихся глаз были подобны бельмам слепцов. Аргивян сотрясали конвульсии… — Пора. Меламп скользнул вниз, растворившись во мраке — тень среди теней. Дюжина ударов сердца, и фессалиец возник у источника. Стих ветер, факелы вспыхнули ярче. Стало ясно: источники света образуют сходящуюся спираль. Меламп простер руки к вакханкам. От плечей до кончиков пальцев пробежала тошнотворная волна. — Дедушка! — мальчика чуть не вывернуло. — Смотри! — Молчи! Вижу. Ног у Мелампа не было. Человеческий торс фессалийца ниже ягодиц переходил в змеиный, лоснящийся аспидной чешуёй хвост. Конец хвоста исчезал в земле, словно корень невиданного дерева. Свистящий шепот Мелампа бритвой вспорол пространство оргии. Здесь, в тени утеса, он был едва слышен, как если бы у мальчика вдруг заложило уши. В ответ на шеях и головах вакханок зашевелились змеи — живые, полудохлые, безнадежно мертвые, они пришли в движение. Ни уж, ни гадюка не душат жертвы. Но сейчас, повинуясь воле фессалийца, змеи с готовностью изменили своим привычкам. Юноши-оргиасты, покинув женщин, спешили к Мелампу, ожидая приказаний. На лицах аргивянок вакхический экстаз сменился животным ужасом. Змеи стягивали кольца все туже, и силы менад, рвущих в клочья зверей и детей, не хватало, чтобы разорвать смертельные объятия. Одна из женщин, шатаясь, поднялась на ноги. Вцепилась в живую удавку. На руках набухли жилы, лицо налилось синевой удушья. Вакханка боролась из последних сил. Шаг, другой — шум Асопа стал ближе. Женщина ускорила шаги, побежала, спотыкаясь, падая и вновь поднимаясь на ноги. Остальные устремились за ней. Вода притягивала вакханок; в ней они видели спасение от взбесившихся змей. Раздался громкий всплеск. Еще один. И еще. «Пять… семь… девять… — считал про себя мальчик. — Двенадцать…» |