Книга Ворон из рая, страница 109 – Тисато Абэ

Хакурику-ко рассуждал без тени смущения. Он снова взглянул на Ёрито.

— Даже самая жалкая бездарь, которой абсолютно нечем гордиться, может презирать обезьян только потому, что она ятагарасу. Достаточно родиться ятагарасу, и ты получаешь повод для наивысшей гордости. Что может быть лучше такого ленивого наслаждения? Разве это не восхитительно?

Глядя на мягкую улыбку, Ёрито ощутил спазм в горле.

— Но… но, господин! Вы же убили ятагарасу. Тех самых, которых мы должны защищать!

— Это, несомненно, были обезьяны! – Хакурику-ко изобразил показное удивление. – Подумай как следует: сборище, которое интересуют лишь удовольствия. Ты считаешь, ими возможно управлять? Это же просто хулиганы. Опухоль на Ямаути.

Он неторопливо подошел к Ёрито и прошептал ему на ухо:

— Они не ятагарасу… обычные обезьяны, разве нет?

Ёрито услышал, как стучат его зубы.

— Я… я все эти годы считал вас милосердным…

Казалось, он по-прежнему пытается за что-то зацепиться, и в этот самый момент внезапно Хакурику-ко резко стал холоден.

— Похоже, если прямо не сказать, ты не поймешь. И те, кто превозносит меня как героя, возводя на пьедестал, и те, кто решительно пытается мне сопротивляться, по сути, одинаковый мусор.

И эти слова слетают с тех же губ, которые еще недавно убеждали, что молодежь – сокровище? В холодных глазах, смотревших на него, побледневший Ёрито увидел свое отражение.

— Союзник, который произносит лишь красивые речи и неспособен взглянуть в лицо реальности, даже хуже врага. Я думал, ты не из таких… Но видимо, я тебя переоценил.

— Господин! – почти закричал Ёрито.

— Что дадут слезы? Что толку от нытья? Помощь не придет. Никто не спасет. Если это ад, ничего не остается, как самому превратить его в рай. Ёрито, что у тебя с лицом? – Хакурику-ко засмеялся дьявольским смехом. – Улыбнись! В чем дело? Улыбайся же. Этот ад и есть рай.

— Да уж, слушать это невыносимо!

Беглая местная речь точно рассекла воздух. В первый миг никто не понял, кто это был. Даже Хакурику-ко поначалу остолбенел. Все принялись искать того, чей голос сейчас прозвучал, и взгляды естественным образом обратились на человека – Ясухару Хадзимэ, жующего кончик незажженной кисэру.

— Неужели… это только что сказал он?

Под взглядами ятагарасу, которые не могли поверить в происходящее, Хадзимэ широко улыбнулся.

— С самого начала мне казалось, что где-то я слышал эту речь. А после того как пожил здесь, вспомнил.

Почему? Когда Ясухара Хадзимэ выучил местный язык?

— Мой старик говорил на таком своеобразном диалекте, что, пока он не перейдет на обычный язык, окружающие совершенно ничего не могли разобрать. Но я рос, думая, что так и надо, и научился понимать его говор. А теперь-то понимаю: это был не говор, а ваш язык. Так что мне все ясно.

Хадзимэ снова перешел на японский и звучал четко и уверенно.

Хакурику-ко злобно прищурился:

— Ты…

— Слушай, Сэссай, вещь, которую ты получил в доказательство, что я в заложниках, сейчас у тебя?

Тот стиснул губы, а стоявший как вкопанный Харума вздрогнул и вынул из кармана золотую цепь.

— Да-да, она самая.

Без опаски приблизившись к помощнику, Хадзимэ взял в руки украшение.

— Ты знаешь, что это?

На конце золотой цепочки болтался грубоватый кулон с непривычным узором.

— Золото высшей пробы. Самородок. – Человек ехидно усмехнулся и надел цепь себе на шею. – Прощальный подарок отца. Передан с многозначительным «пророчеством».