Книга Хаски и его учитель Белый кот. Книга 3, страница 302 – Жоубао Бучи Жоу

Мальчик неуклюже пытался зачитывать по памяти «Беззаботное скитание», но текст помнил очень плохо, поэтому получалось нескладно и бессвязно. Утирая слезы, он медленно повторял вслух то, что сумел заучить, чтобы матушка послушала.

— «В Северном океане обитает рыба, зовут ее Кунь. Рыба эта так велика, что в длину достигает неведомо сколько ли. Она может обернуться птицей, и ту птицу зовут Пэн… – запинаясь, зачитывал мальчик, и всякий раз, когда он прерывался, на его юном личике отражалось безутешное горе, какого не должен знать такой маленький ребенок. – Да если бы целый свет… его хвалил… он все равно бы не загордился, и если бы весь свет… принялся его бранить… он бы не счел себя… опозоренным… Он понимал… Он понимал, что такое различие между внутренним и внешним, знал, где…»

Тонкий детский голосок вдруг оборвался: мальчик не помнил, что было дальше. Его маленькое тельце задрожало, будто ивовая веточка на ветру. Он не выдержал и, закрыв лицо руками, залился горькими слезами.

— Мама… Я так виноват, Сы-эр очень виноват… Проснись, ладно? Мама… Я больше не буду баловаться, ты только проснись и еще поучи меня, хорошо?

Позднее Наньгун Сы принялся переписывать текст «Беззаботного скитания» на каждом утреннем уроке. Оно сопровождало его всю жизнь, с самых юных лет и до времени, когда он стал молодым господином школы Жуфэн.

Госпожа Жун ушла из жизни и не могла больше его учить; вскоре после этого, не оглядываясь, ушел из школы и Чу Ваньнин.

Наньгун Сы так и не попросился ни к кому в ученики, жил, полагаясь лишь на ветхий залатанный колчан да на ту матушкину фразу: «Алчность, ненависть, ложь, убийство, распутство, воровство и посягательство на чужое – вот семь вещей, которые недопустимы для благородного мужа школы Жуфэн». И в конце концов даже в стенах этой первой во всей Поднебесной духовной школы, где за улыбчивой маской не разглядеть истинную суть, ему удалось вырасти прямой противоположностью своего отца – честным и благородным человеком, настоящим героем.

Теперь иллюзия показывала события, произошедшие почти через пятнадцать лет после смерти госпожи Жун.

Когда осколки воспоминаний вновь собрались вместе, зрители увидели внутренние покои Наньгун Лю. Стояло полнолуние. Судя по тому, что Наньгун Лю скрючился на прохладной летней циновке, а рядом лежала «бамбуковая жена»^[65], на дворе было лето; однако Наньгун Лю завернулся сразу в несколько толстых одеял и все равно беспрестанно трясся, а его губы были синюшного цвета.

Чу Ваньнин похлопал Мо Жаня по руке.

— Можешь убирать руки, я хочу посмотреть дальше.

— Вам необязательно слушать, я могу потом пересказать, – ответил Мо Жань.

Ему очень не хотелось убирать ладони от ушей Чу Ваньнина, но тот снова упрямо похлопал его по рукам, и Мо Жаню, который понял, что переубедить учителя не удастся, пришлось подчиниться. Однако после этого Мо Жань все равно обвел толпу совершенствующихся мрачным взглядом, решив про себя, что запомнит всякого, кто посмеет еще хоть раз плохо отозваться о Чу Ваньнине, а потом найдет всех этих людей и хорошенько с ними побеседует.

Тем временем в иллюзии в комнату вошел Сюй Шуанлинь и кое-как, без намека на почтение изобразил приветственный поклон. Наньгун Лю, похоже, уже давно привык к его неучтивости, поэтому не обратил на это никакого внимания. Глядя на вошедшего красными глазами в прожилках, он трясущимися губами спросил: