Книга Дух Офуми, страница 19 – Окамото Кидо

Неподалеку от мясной лавки у моста Комадомэ он отыскал переулок, где жил Киндзи, и несколько раз окликнул хозяина у входа. Но ответа не было. Тогда Хансити постучался к соседям, и те сказали, что Киндзи, оставив дом открытым, ушел в ближайшую баню.

— Я нарочно приехал к нему из Яманотэ. Подожду у порога, пока он вернется, – сказал Хансити соседке.

Предупредив её, он вошел за решетку. Сидя на пороге и покуривая трубку, он вдруг кое-что сообразил и осторожно приоткрыл внутреннюю перегородку. В передней комнате в шесть татами стояла длинная жаровня. В соседней, поменьше, был устроен котацу: из-за небрежно задвинутой фусума виднелся край красного стеганого одеяла.

Чуть приподнявшись, Хансити заглянул дальше и заметил висевшее на стене женское кимоно из желтого кисати. Он разулся и тихо прокрался внутрь. Из щели между створками он разглядел отчетливо: это и вправду было женское платье, причем рукава его казались влажными, точно кровь с них недавно смыли и теперь сушили. Хансити удовлетворенно кивнул сам себе и вернулся к входу.

В ту же минуту послышались шаги по дощатому настилу, а затем мужской голос ответил соседке:

— Кто-то меня спрашивал? Ах, вот как…

Не успел Хансити подумать, что это и есть Киндзи, как решетчатая дверь с шумом отворилась и в дом вошел щеголеватый молодой человек, почти ровесник Хансити, с мокрым полотенцем в руке. Киндзи был из тех, кто в последнее время связался с игроками и теперь вел праздную жизнь; впрочем, с Хансити они были немного знакомы.

— Ба, господин из Канды! Вот уж кого не ждал. Прошу, проходите.

Понимая, что перед ним человек не простой, Киндзи любезно усадил гостя у жаровни и принялся обмениваться вежливыми словами. Но Хансити ясно видел: парень был не в себе.

— Послушай, Киндзи. Я прежде всего должен перед тобой повиниться.

— Да что вы, господин, с чего вдруг такие речи…

— А с того. Хоть я и человек по сыскному делу, а всё же нехорошо входить в чужой дом без хозяина, да еще заглядывать в комнаты. Так что уж извини.

Киндзи, как раз подбрасывавший уголь в жаровню, мгновенно переменился в лице. Щипцы в его руке задрожали так сильно, что зазвенели.

— То кисати принадлежит Коянаги? Ишь ты, даже для артистки узор больно броский. Впрочем, когда у женщины такой молодой любовник, как ты, ей, верно, волей-неволей приходится молодиться… ха-ха-ха. Что ж ты молчишь, Киндзи? Нелюбезно это. Может, угостишь меня чем-нибудь в уплату за осмотр и похвастаешься своей Коянаги? Ну же, отвечай. Ведь если тебя пригрела женщина постарше и заботится о тебе, то порой, хочешь не хочешь, а приходится подставлять плечо там, где самому не по душе. Я это прекрасно понимаю и постараюсь выпросить для тебя столько снисхождения, сколько смогу. Ну, выкладывай всё как есть.

Киндзи, побелев до самых губ, тяжело опустился на татами.

— Господин… я всё скажу.

— Вот и славно. Значит, то кисати – платье дочери из «Кикумуры», верно? Где вы спрятали девушку?

— Не я её привел, – ответил Киндзи, подняв на него печальные, молящие о пощаде глаза. – Позавчера до полудня мы с Коянаги пошли гулять в Асакуса. Когда она выпьет, у неё такая привычка: объявляет, что представлений на сегодня хватит. Я уговаривал её вернуться, но она ни в какую. Да и вообще, хоть ремесло у неё и шумное, деньги утекают сквозь пальцы; у меня самого дела плохи, долгов полно, и этот конец года для нас – сущая погибель. Она, верно, совсем с отчаяния распустилась. Слонялись мы по Окуяма, и тут из одной чайной выходит молодой приказчик, а следом – аккуратная, опрятная девушка. Коянаги увидела их и говорит: «Да это же дочь Кикумуры с Нихонбаси. Смотри-ка, строит из себя тихоню, а сама с приказчиком по таким местам шляется. Вот бы и с неё поживиться…»