Книга Дух Офуми, страница 24 – Окамото Кидо

— Не догадаешься?

— Нет, господин, сдаюсь.

— Эх, Хансити, не похоже на тебя. Наша живность – сокол. Да не простой, а государев.

— А-а, сокол, – понимающе кивнул Хансити. – И что же, он улетел?

— Угу, улетел. Сокольничий теперь бледнее смерти ходит. Сегодня утром его дядя прибегал ко мне, чуть не плача, умолял о помощи. Дело серьезное, рукой на него не махнешь. Да и самого парня жаль, пропадет ведь.

Государев сокол принадлежал самому сёгуну. Сокольничий, упустивший такую птицу, навлекал на себя кару, от которой можно было и головы лишиться; нередко такие дела кончались сэппуку. Неудивительно, что и виновник, и вся его родня подняли невообразимый переполох.

— А где же и как именно это произошло? – осведомился Хансити.

— В том-то и загвоздка: упустили его в веселом доме.

— В трактире для гуляк?

— Вот именно. В Синагаве, в заведении под названием «Маруя».

По словам Дзэмбэя, дело обстояло так.

Сокольничий Мицуи Кинносукэ вместе с двумя сослуживцами накануне отправился в сторону Мэгуро на вываживание птиц. По долгу службы им полагалось время от времени выпускать соколов на волю, чтобы те не теряли сноровки в полете и охоте. Вообще сокольничие, хотя и получали скромное жалованье – кто в сто коку, а ученики и вовсе в пятьдесят, – держались в Эдо крайне заносчиво. Им были вверены птицы из дома сёгуна, и потому величали их не иначе как «господами сокольничими». Они разгуливали по городу, точно сошедшие с гравюр: в хаори с изящным узором, в нарукавниках и поножах, в соломенных сандалиях и широких плетеных шляпах, с гордой птицей на руке. Стоило прохожему оказаться недостаточно проворным – и жди беды: его тут же могли обвинить в том, что он испугал драгоценного сокола. Каким бы мелким чином ни был такой служащий, за его спиной стояла тень самого сёгуна, и возражать было бесполезно. Обвиненный горожанин должен был пасть ниц и молить о прощении. Казалось, сокольничие сами перенимали хищный нрав своих подопечных: они взирали на жителей Эдо сверху вниз и шагали по улицам с преувеличенной важностью.

Когда они выезжали «тренировать птицу», то обычно останавливались на ночь в увеселительных домах неподалеку. В отличие от Ёсивары, в Синдзюку и Синагаве такие заведения официально считались постоялыми дворами, а потому отказать самураям в ночлеге не могли. Однако для хозяев это было сущей мукой: стоило сокольничим переступить порог, как заведению запрещалось принимать других гостей. Нельзя было ни трогать струны сямисэна, ни бить в барабаны, ни даже громко ходить по коридорам – любой шум мог быть объявлен «испугом сокола», за которым следовала суровая кара. Весь дом замирал, слуги ходили на цыпочках. На одну ночь жизнь в заведении прекращалась. Каким бы важным ни был постоянный клиент, его отправляли восвояси. Хозяева старались во всем угодить гостям, а порой и тайком подносили щедрые подарки, лишь бы те закрывали глаза на случайные мелочи. И вот в ту самую ночь, когда в «Маруе» остановились трое таких докучливых гостей, и стряслась беда.

Звали их Мицуи Кинносукэ, Курасима Исиро и Хонда Матасаку; всем троим едва исполнилось по двадцать два года. В «Маруе» к ним приставили трех куртизанок – О-Яэ, О-Таму и О-Киту. Самую пригожую, О-Яэ, определили к Кинносукэ. Он был среди спутников самым младшим, к тому же отличался приятной внешностью и тихим нравом. Женщины прислуживали им с величайшей осторожностью, но О-Яэ, казалось, старалась для молодого человека больше прочих. Видимо, она ожидала увидеть грозного чиновника, а встретив юношу наивного и мягкого, прониклась к нему симпатией. Ночь прошла мирно, но утром, когда гости уже собирались в путь, О-Яэ и Кинносукэ, видно, заигрались: она в шутку толкала его, шлепала и смеялась. И тут – в отличие от обычных придирок сокольничих – птица и впрямь перепугалась. Сокол яростно захлопал крыльями, сорвал ремешок и взмыл вверх. «Маруя» стояла на склоне холма, и, на беду, сёдзи в комнате были распахнуты настежь. Птица камнем вылетела наружу.