Книга Искатель, 2012 №3, страница 100 – Анатолий Галкин, Татьяна Косова

— Я же сказал — в мае, — Сеня не шевельнулся, и голос у него не дрогнул. Митяй нехотя дернул ногой, и Сеня вместе со своим стулом и кочергой грохнулся на пол. А Митяй вдруг охнул и грязно выругался. У двери заржал Петюня. Чобот вскочил на ноги и увидел перед Митяем взъерошенного, отчаянно шипящего Париса.

— Вот гаденыш! Глянь, Петь, — Митяй задрал брючину. — Укусил! Чуть не до крови. А и есть-то... Ну, Чобот, это тебе тоже в процент выльется. — Митяй опустил брючину и вдруг рассмеялся: — Слышь, Чобот, так это кто у тебя: кот или собака?

— Кто надо, тот и есть, — буркнул Сеня, прижимая к себе трясущегося Париса.

— Ладно, — Митяй пошел к двери. — Считай, что уговорили вы меня. В мае, так в мае. А волкодава своего мясом корми да на улицу выпускай, на свежий воздух. А то не вырастет. Это я тебе как охотник говорю.

Сычи засмеялись и дружно вывалились за дверь.

...Сеня сидел на полу возле печки и глубоко дышал, стараясь унять противную дрожь во всем теле. У него на коленях тихонько тарахтел Парис, а в окно смотрела ясноглазая зимняя ночь...

Голубой метельный февраль и влажный тягучий март Сеня с Парисом прожили дружно и незаметно.

Сеня стал выпускать Париса во двор и очень скоро получил подарок — двух хорошей упитанности мышей, которых Парис принес ему утром в постель. Вечерами, от нечего делать, Чобот учил котенка разным разностям: прыгать через соединенные в кольцо руки, приносить тапочки, «умирать» по приказу и даже танцевать «Мурку». А чтобы труды их не пропадали, Сеня стал устраивать представления для окрестной малышни. После спектакля Парис садился возле своей миски и с королевским достоинством принимал подношения: рыбку, кусочек сыра или сосиски, а иногда и котлету. Но в руки не давался, и даже гладить себя никому не позволял, делая исключение только для Аленки, десятилетней дочери Ивана Тимофеевича, да и то не всегда.

Он заметно подрос и раздался в груди, свалявшаяся прежде шерсть распушилась и заблестела, а черное пятнышко возле носа и длинные шелковистые кисточки на ушах делали его и без того симпатичную мордочку трогательно-очаровательной. Но Чобот ничего этого не замечал.

Ночами он мечтал о том, как заживет наконец по-человечески. Как устроится на хорошую работу, как вернутся Света с Сережкой и как они все вместе пойдут гулять в парк, будут есть мороженое и кататься на карусели. А потом Сеня купит жене букет ее любимых белых роз, а сыну... Что купить Сережке, Чобот придумать не мог, потому что жил один уже три года, и что сейчас нужно шестилетнему сыну — не знал. Здесь он всякий раз останавливался... и засыпал. И во сне видел то же самое: вечерний парк, цветущую сирень, Свету с Сережкой, белые розы...

Парису в Сениных мечтах и снах места не было...

...Мужика этого Сеня приметил сразу, как только привычно нырнул в шумный водоворот рынка. Вернее, даже не его, а черный потертый футляр для баяна, на котором тот сидел, нахохлившись, сунув руки в рукава драной болоньевой куртки.

Был полдень. Апрельское солнце жадно лизало рыхлый ноздреватый снег и с удовольствием гнало между рядов веселые ручьи, полные жарких золотых зайчиков. Мужик тихо сидел у ограды, на чистом островке, а мимо, не задевая его, катилась и прыгала через лужи пестрая гомонящая толпа.