Книга Аморальные, страница 26 – Алайна Салах

То, что кидала этот себя её главным защитником назначил и угрожать мне пытается, это прямо, сука, финальный гвоздь. Я, блядь, и так себя полгода душил, чтобы его дело на тормозах спустить. Первые недели аж спать спокойно не мог от того, что гондон этот живёт и в хуй не брякает, с понтом ни хера не сделал. На улице за такое вообще в землю укладывают, а этот ещё и понтоваться пытается.

— Повтори-ка, что сказал, — цежу.

— Если обидишь её, я тебя лично…

Я кулак назад отвожу и смачно ебашу ему прямо в гычу. В башке всё звенит.

Этот падает на жопу и колобком скатывается по пандусу. Повезло сучонку, что не со стороны ступенек стоял.

От удара костяшки звенят, но как же, сука, сразу заебись становится. Как будто кусок жратвы застрявший из зубов вынул.

Этот поднимается кое-как, глазами лупает в ахуе и кровь с ебальника стирает.

— Ты охуел? — хрипит.

— Ещё раз меня жизни учить начнёшь, я тебе все кости местами попереставляю, — предупреждаю и за дверь берусь. — И брататься нахуй со мной больше не вздумай. Я кидков не забываю.

За стол возвращаюсь, рядом с ней плюхаюсь и чашку чая горячего залпом хлопаю. Заебись, между прочим, что приехали. А то неизвестно, сколько бы этот гондон неотпизженным ходил.

Вот прямо отлегло у меня, отвечаю. Хоть какая-то компенсация за тот пиздец.

От меня, видать, адреналином шарашит, потому что Эмма прямо подбирается вся.

— Всё нормально? А где Эдик?

— Пыль с жопы стряхивает, — как есть говорю.

Чую, пиздюк на меня таращится, и уже для него добавляю:

— Ты если лёгких бабок слупить захочешь — сто раз подумай. Лучше своими мозгами дрочиться, чем на пять лет к зоне прилипнуть. Бандерша ваша всем жопы не прикроет.

— Костя… — Эмма меня за локоть тянет.

Хер знает, что она хотела, потому что в кабинку хуй этот с окровавленным ебальником заходит. Пиздато я ему втащил — губу, походу, штопать надо.

— Кир, вставай давай, — салфетку выхватывает и к вафельнице прикладывает. — Всё, ехать пора.

Эмма тут же с места подрывается, чтобы защитника своего оглядеть. Я ложку беру и плов начинаю жевать. Пусть спасибо скажет, что я ногами его не отпиздил, а то бы потом неделю кровянкой ссал.

Пиздюк тут же вскакивает и из-за стола выходит. У них в детдоме тоже, видать, иерархия как на улице.

— Эдик, тебе в травмпункт надо, — Эмма вокруг другана своего кипишит, чем бесит страшно. — Зубы не сломаны?

— Да нормально всё, — бурчит. — Поедем мы, короче. Завтра тебе наберу.

Плов, кстати, нормальный здесь, хоть и жира на дне до хуя. А лаваш вот отстойный. Пересушенное старьё, которое в духовке погрели.

— И что это было, Костя?

Я башку нехотя задираю и на неё смотрю.

— Ты о чём?

— Ты в курсе, — глазами меня сверлит. — Ты зачем его ударил?

— Потому что он пидор, который меня наебал на двадцать пять лепех.

Вот реально полегчало мне, особенно когда эти двое съебали. Эмма психует, а мне внутри спокойно. Ни орать, ни кусаться не хочется.

— Он их вернул! И я много раз тебе говорила, что план был мой, а Эдик просто помогал.

— Тебя-то я не могу отпиздить.

— Он же просто позвал тебя извиниться!

— Извинялся твой дружбан, как на хуй посылал, — цежу, пока рожу его вальяжную вспоминаю. — Я, блядь, не лох, стоять и смотреть, как эта хуйня детдомовская в глаза надо мной стебётся. На суде бы он хуй так лыбился и руками разводил. «Если что — не держите зла».