Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 121 – Ольга Вереск

Я читаю его дважды. В первый раз не понимаю, почему опять. Во второй понимаю слишком хорошо.

Отправляю куратору сообщение и фотографию. Убираю чат подальше, чтобы не открывать случайно. Данила этого не увидит. Завтра спросит, как спала, а я, если перешлю, не смогу нормально ему ответить. Опять заплачу.

Мама замечает, что я перестала есть.

— Снова они?

Киваю.

Она садится напротив, передвигает ко мне тарелку, но не уговаривает.

— Ты хочешь туда ходить?

— К Даниле?

— Да.

— Хочу. Наверное, это глупо, — опускаю глаза на тарелку.

— Я спросила не поэтому.

У неё на запястье след от манжеты тонометра. Смотрю туда, чтобы не видеть лицо.

— Ты не должна за меня рассчитываться, — говорит мама.

— Я знаю.

— Тогда посмотри на меня и скажи ещё раз.

Поднимаю глаза.

— Я знаю, мам.

Она накрывает мою ладонь. Мне хочется, чтобы сейчас запретила. Решила вместо меня, кто он такой и что делать дальше.

Но мама только спрашивает, допить ли мне чай.

Куратор спрашивает, он ли написал. Отвечаю: «Не знаю». Номер чужой, доказательств нет. Кручу в руках чашку, цепляю пальцем щербинку. Могла бы назвать его, очень хочется назвать. Смотрю на отправленный ответ.

На четвёртый день я приезжаю позже, к двум. У мамы утром приём, Даниле накануне передала через Елену Петровну.

В комнате уже Константин Павлович, специалист по реабилитации. Невысокий седой мужчина поправляет что-то возле кровати.

— Я подожду снаружи, — говорю.

Данила смотрит на него, потом на меня.

— Можешь остаться.

— Точно?

Кивает.

Ставлю стул, куда показывают. Сижу рядом, удерживая руки на коленях. Константин Павлович спокойно объясняет, что они делают, и спрашивает самого Данилу, когда нужна пауза.

Один раз тот злится:

— Да не получается, блядь!

— Вижу. Отдохнём и разберём, что мешает.

Данила выдыхает сквозь зубы, вытирает потный лоб. Потом тянет ко мне руку. Вкладываю свою.

Пальцы сцепляются с моими, крепко, до боли. По руке идет дрожь. Данила закрывает глаза, держится, и я не шевелюсь.

Его ладонь горячая, мокрая. Пульс бьёт мне в пальцы. Хочу поднести эту руку к губам. Сижу и держу. Между нами врач и вся эта комната, а тело всё равно отвечает так, будто мы одни.

После занятия мы молчим. Он устал, я боюсь сказать что-нибудь глупое вроде «зато сегодня лучше».

— Больно сжал? — спрашивает наконец.

— Немного, — признаюсь, шевеля затёкшими пальцами.

Сразу отпускает.

— Надо было сказать.

Я смотрю на следы его пальцев.

Красные полукруги. Хочу оставить. Хочу, чтобы остались до дома.

— Надо было.

Он не просит остаться дольше. Сам напоминает, что я собиралась забрать мамины результаты.

Дома я впервые за несколько дней засыпаю до полуночи.

На пятый день не еду.

Утром меняют время оплаченной уборки, а вечером обещала помочь маме с документами. Пишу Елене Петровне заранее и полчаса смотрю в телефон.

Ответ: передала, все хорошо.

Я всё равно чувствую себя виноватой.

Лена называет меня дурой, потом извиняется. Я говорю, что заслужила. Она сердится уже по-настоящему:

— Нет. Просто у тебя тоже есть жизнь.

На шестой день Данила спрашивает, тяжёлая ли была работа.

— Обычная.

— Спина болит?

Пожимаю плечами.

Он придвигает ко мне подушку со свободного стула. Я беру. Ни упрёка за вчера, ни намёка на то, как ждал.

Прижимаю подушку к спине. Смотрю на его руку, только что подавшую ее. Тянет коснуться, погладить запястье. Отвожу глаза, но щеки уже горят.