Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 14 – Ольга Вереск

И только после этого расстёгиваю джинсы. Стояк так и не спал: всё ещё вижу её рот, грудь под чёрным платьем, спину, которая не обернулась у калитки. Хочу её. Даже если завтра снова буду гадом.

Замок идёт туго. Член выскакивает тяжёлый, у головки уже мокро, злой, как всё, что я сегодня сказал. Обхватываю и жму сильнее, чем нужно, — не чтобы себе было хорошо, а чтобы стало больно. Наказание. Себе. Ей тоже, хотя её в комнате давно нет.

В голове это выходит не красиво и не нежно. Та же комната, тот же стол, только теперь она не держит ручку.

Вика стоит, где стояла час назад, в этом чёрном платье, будто занятие ещё не кончилось. Я задираю подол до белья и прижимаю её животом к тетради, чтобы помялись и статистика, и её гордость. Платье сползает с груди. Она тяжёлая, круглая, пальцы тонут сразу и оставляют следы. Соски в этой картинке уже твёрдые — беру один в рот через ткань, потом сдёргиваю вырез и кусаю. Шипит моё имя тем голосом, каким сегодня звала разговаривать, и от этого рука на члене срывается быстрее.

Потом остаются только губы. Те самые, которые она облизала, когда я заговорил про дистанцию. Теперь они мокрые уже не от её языка. Держу за затылок и толкаюсь в рот. Смотрит снизу вверх зло, с тем блеском, с каким закрывала лицо от Макса. Не просит остановиться. Терпит. И именно эта злая терпеливость добивает сильнее любой стон.

Дальше — кровать, на которую она когда-то забиралась с ногами, ещё до всей этой дряни. Платье до талии, колени в стороны. Вхожу сразу, без подготовки: в злости мне не нужен её комфорт, нужен только звук, с которым она выгибается и вцепляется в простыню. Грудь качается. Накрываю ладонью, мну, смотрю, как пальцы пропадают. Шепчу в шею про двести тысяч и про то, за что якобы платят, а сам двигаюсь жёстче, потому что даже здесь, у себя в башке, она не уходит.

Рука уже скользкая. Дышу сквозь зубы. Бедро сводит так, что пяткой упираюсь в матрас, иначе сваливаюсь набок.

Представляю, как она кончает против себя — сжимается, кусает губу и смотрит тем же взглядом, каким смотрела на детский снимок. Кончаю следом, грязно, зло, звук глушу подушкой, чтобы мать внизу не услышала. Потом сижу и смотрю, что осталось: ладонь, живот, черновик, где она дважды подчеркнула мой ответ.

Потолок белый и пустой. Член ещё подёргивается. В комнате пахнет её шампунем, которого уже нет, и мной.

Завтра она снова сядет напротив — в том платье или в другом, без разницы. И я снова буду смотреть на рот и на грудь и делать вид, что мне нужна дисперсия.

Вытираюсь футболкой. Телефон лежит на одеяле. Максу сообщение уже ушло, его не вернуть.

«Завтра перед первой парой познакомлю вас поближе».

Фраза теперь ещё гаже. Потому что я только что кончил на неё у себя в голове и всё равно хочу ещё.

Я просыпаюсь раньше будильника и первым делом проверяю телефон.

Девятнадцать сообщений за ночь, охренеть. Один сфоткал деньги: хватит за час? Другому интереснее за конспекты. Открываю его профиль, хотя не собиралась ничего отвечать. Кажется, этот постоянно со мной здоровается в столовой.

Среда, два дня прошло. Я ещё в понедельник радовалась работе, маме обещала купить продуктов, а теперь сижу под одеялом, блокирую номера. Телефон прикрываю зачем-то, словно она может прочитать с кухни.