Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 24 – Ольга Вереск

— Давай вместе к куратору, — предлагает она.

— У неё приём после второй, — отвечаю, не справляясь с застёжкой сумки.

— Подожду с тобой. — Лена осторожно забирает у меня молнию.

Я хочу сказать спасибо, но губы начинают дрожать. Отворачиваюсь к окну и тру большой палец, хотя он уже чистый.

На паре мое место занято чужой сумкой. Хозяйка смотрит на меня и медленно переставляет ее на колени.

— Садись. Или тебе теперь только первый ряд подходит?

Не отвечаю. Достаю тетрадь, открываю вчерашние расчеты. На полях чужой ручкой нарисована чашка с моими инициалами. Тетрадь я оставляла на столе всего на минуту.

Лена наклоняется, видит рисунок.

— Вы совсем охренели?

— Что опять? Просто кофе нарисован. Уже нельзя?

Преподаватель просит тишины. Девушка послушно поворачивается к доске. Я обвожу чашку прямоугольником и пишу рядом формулу. Другого места для записи на этой странице почти нет.

На перемене мы идем к куратору. Она смотрит фотографии. На третьей сдвигает брови, придвигает мне лист. Нужно назвать тех, кого видела сама. Вывожу «Зверев», и ручка протыкает бумагу. Сжимаю зубы. Лена касается моего локтя. Куратор отодвигает дырявый лист, молча дает новый.

— Зверева и остальных вызову сегодня. По анонимному каналу придется выяснять отдельно. Если будет что-то еще, сообщайте сразу.

— А до этого мне куда идти? — вырывается у меня.

Она поднимает глаза.

— На занятия, Виктория. Пропускать из-за них вы не должны.

Киваю. Она права, наверное. Только обратно по коридору все равно идти мне.

Возле столовой Данила перехватывает меня без друзей.

Один. Это хуже. С ним наедине тело сразу вспоминает, как стоять слишком близко.

— Довольна?

Я крепче прижимаю папку.

— Ты про заявление? — спрашиваю, чувствуя, как папка упирается в рёбра.

— Ты понимаешь, что делаешь? — Данила понижает голос.

Низкий голос садится в живот. Смотрю на его рот, отвожу глаза к папке.

— Сохраняю то, что делаете вы, — отвечаю, едва разлепив губы.

Он открывает дверь пустой аудитории, кивает внутрь. Я остаюсь на пороге.

— Здесь говори.

Данила смотрит в коридор. Мимо проходит преподавательница с кипой работ. Он ждет, пока она скроется за поворотом.

Пустая аудитория пахнет мелом и им. Если войду — окажемся за закрытой дверью. Представляю на секунду, как он прижимает меня к парте. Выгоняю картинку. Остаюсь на пороге.

— Сегодня придут парни. Посидим час, потом позанимаемся. Поможешь с чаем.

— Я на это не соглашалась, — перебиваю, пока хватает воздуха.

— Рот закрой. Дослушай. — У него дёргается щека.

Смотрю на эту щеку, на шрам над бровью. Хочется провести пальцем. Хочется ударить.

— Услышала достаточно. — Я задираю подбородок, хотя хочется отступить.

Он придвигается, и я отступаю к дверному косяку. Злюсь на себя за этот шаг. Теперь получается, будто он загнал меня, хотя коридор свободен.

Близко. Пахнет его одеколоном и жвачкой. Грудь почти касается моей, если вдохну глубже. Под свитером всё сжимается. Колени слабеют у косяка. Он смотрит на мой рот. Я смотрю на его. Ещё секунда — и кто-то из нас сделает глупость.

— Мать спросила, как идут занятия, — говорит Данила. — Что ей ответить?

У него загнулся воротник. Смотрю и злюсь: даже сейчас руки помнят, как поправляли его перед школьной фотографией. Данила тогда фыркал, но терпел. Можно было трогать его, просто так.