Книга Пламенный ягненок, страница 57 – Елизавета Мальчикова

Внезапно над площадью пронёсся низкий, утробный гудок рога. Шут замер на месте, словно окаменев. Музыка стихла.

Из плотной стены зрителей медленно вышла девушка. На ней был лишь один полупрозрачный кафтан, который почти не скрывал изгибов её тела. По рядам женщин пронесся неодобрительный шепоток; матери торопливо закрывали глаза своим детям. Мужчины же подались вперед, их взгляды были прикованы к наготе танцовщицы.

Она подошла к шуту и остановилась в шаге от него. С вызовом она подалась грудью вперед, заставив его инстинктивно выгнуть спину, чтобы сохранить дистанцию. Это было начало безмолвного поединка. Девушка начала медленно раскачиваться, поводя изящными плечами и наклоняясь всё ниже и ниже, словно пытаясь сломить его волю своей гибкостью.

Но шут не собирался уступать. Он резко перехватил инициативу: его тело изогнулось дугой в обратную сторону, заставляя девушку отклониться назад, чтобы не коснуться его. Они застыли в этом невозможном изгибе — два тела, связанные невидимой нитью танца, но не касающиеся друг друга.

Внезапно шут выпрямился и с диким оскалом замахнулся своей палкой, имитируя смертельный удар. Девушка не стала сопротивляться. Она плавно опустилась на землю, опершись лопатками о белоснежный снег. Её рука медленно взметнулась к груди, пальцы судорожно сжались на мгновение у сердца, а затем безвольно упали на землю.

Толпа затаила дыхание. Никто не смел шелохнуться или отвести взгляд от застывшей фигуры девушки. Лишь снежинки тревожили её покой, падая на лицо.

Шут завершил представление высоким прыжком и шумным поклоном. Он двинулся вдоль рядов, протягивая шапку и собирая скудную плату за свой труд: горсть орехов, несколько сморщенных ягод и пару медных монеток.

Но люди пришли сюда не ради шутовского балагана.

Декорации уже менялись. На помост вывели мрачный силуэт охотника. Его высокая фигура безвольно брела за палачом к центру площади. Толпа предвкушающе затихла, а затем по ней пробежал жадный шепоток ожидания. Глаза людей горели маниакальным блеском.

Я окинул взглядом это сборище: искаженные лица, раскрытые рты, кто-то нервно облизывает пересохшие губы от напряжения.

Что ж, люди безумны по своей натуре. Но самое большое безумие — это влюбиться в ведьму и искренне верить в ваше долгое и светлое будущее.

Кат, не церемонясь, дёрнул за верёвку, и я, спотыкаясь, побрёл к столбу. Сопротивляться не было ни желания, ни смысла. Приблизившись к шершавому, пахнущему смолой дереву, я оперся спиной. Палач деловито и крепко привязал меня, проверяя узлы. Верёвка больно впилась в кожу, но эта боль была ничем по сравнению с холодом, что поднимался от земли.

Над толпой, на возвышении, восседал князь. По правую руку от него сидел мой бывший командир — человек с лицом, высеченным из камня. Слева расположился сын купца, супруг моей госпожи. Его фирменная, идеально очерченная бровь высокомерно изогнута. Даже сейчас, глядя на меня сверху вниз, он источал презрение. Я подумал, что даже после смерти эта надменная рожа будет являться мне в самых тёмных углах преисподней.

Рядом с ним, приникнув к ногам, сидят два огромных чёрных пса. Их глаза горели недобрым огнём. «Всадники ада», — мелькнула мысль. Они ждали.

Закончив своё дело, кат выпрямился и встал напротив меня. Его голос, хриплый и громкий, разнёсся над притихшей площадью — Последнее слово лжеохотника!