Книга Горькая рябина, страница 131 – Василий Оглоблин

— А как же не быть амнистии? Обязательно будет. Вот я к примеру, за что сижу? За что мне отвалили десять лет? Да я за всю свою жизнь не попользовалась ни одной чужой копейкой. Бухгалтер с кассиром жульничали, чтоб им ни дна, ни покрышки, а Мария Ивановна в ответе, у Марии Ивановны ни в чем неповинные дети страдают…

— И не говори, дева, – сочувственно соглашались с ней женщины, – жулик он завсегда сухим из воды выйдет, обкрутит честного человека вокруг пальца.

— И амнистия, ежели она будет, то в первую очередь кого на волю пустят? Жуликов.

— А честные, невинно осужденные подождут.

— Эдак, эдак.

— Бандюги все на волю пойдут, а хто за политику и веру православную – те зостанутся страдать…

Но Мария Ивановна не слушала женщин, а долго еще изливала душу охотно слушающим ее и соболезнующим ей женщинам, что она сном духом ничего н не знала, что осуждена незаконно, что она наивна и глупа, не умела жить, что не посмела и не могла дать кому надо взятку, что только сейчас поняла, что народ мудр, когда говорит, что не помажешь – не поедешь, что век живи и век учись.

Марина и Авдотья Яковлевна верили каждому ее слову, когда люди лгут, то не говорят так искренне и не смотрят так по-детски наивно в чужие глаза.

Но пошел натощак и без воды и день победы, и потекли в оцепенении дни и ночи за ним, а амнистии не объявляли и слухи о скором освобождении постепенно утихали и умирали.

Притихла и Мария Ивановна, только часто тяжело вздыхала и подносила смятый платок к глазам.

Воспользовавшись тем, что оштрафованную камеру в день всенародных торжеств оставили в покое Авдотья Яковлевна собрала у окна за нарами в кружок женщин, поставила на страженье или по блатному на шухере девушку-вшивицу, которой мать била вшей в голове и торжественным голосом стала читать тринадцатую главу из первого послания к коринфянам святого апостола Павла.

1. Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не Имею, то я медь звенящая или кимвал звучащий;

2. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю веру, так что могу и горы переставлять, но не имею любви, – то я ничто;

3. И если я раздам все имение мое и отдам тело свое на сожжение, а любви не имею – нет мне в том никакой пользы;

4. Любовь долготерпит, милосердствует, любовь на завидует, любовь не превозносится, не гордится;

5. Не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла;

6. Не радуется неправде, а сорадуется истине;

7. Все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит;

8. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся,

и языки умолкнут, и знание упразднится;

9. Ибо мы отчасти знаем и отчасти пророчествуем;

10. Когда же настанет совершенное, тогда-то, что отчасти, прекратится;

11. Когда я был младенцем, то по-младенчески говорил, по-младенчески мыслил, по-младенчески рассуждал; а как стал мужем, то оставил младенческое;

12. Теперь мы видим, как бы сквозь тусклое стекло, гадательно тогда же лицом к лицу, теперь знаю я отчасти, а тогда познаю, подобно как я познан.

13. А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь, но любовь из них больше.

— Вот что такое земная любовь, – торжественно закончила чтение Авдотья Яковлевна, пряча в матрац Библию.

— Мудрено, – вздохнула Мария Ивановна, – не про нас писано.