Онлайн книга «Горькая рябина»
|
— Мариночка, любишь меня? — Люблю, милый. — Сильно? — Сильнее не бывает. А ты? — И я. — До конца наших дней? — До последнего вздоха. До гробовой доски. — И никогда, никогда не разлюбишь? — Никогда, никогда. — И я. И губы их слились в долгом хмельном, хмельнее вина поцелуе. — С Рождеством Христовым! — И тебя, милый. Да воцарится мир на нашей земле! Но до мира было далеко как до таинственно мерцающих в небе звезд. А небо над землей было по-праздничному светлым и звезды сияли на нем словно вымытые или начищенные тоже светло, торжественно и радостно. Из-за облачка выплыла луна и плеснула на землю волшебный завораживающий свет. Марина и Вилли, тесно прижавшись друг к другу, долго стояли у окна в ее светлице. — Милый мой, покажи, где наша звезда? — Вон наша звезда, чуть выше и чуть правее Девичьих Зорь. Видишь? — Вижу. Она самая яркая. — Да, она самая яркая. — И она самая счатливая? — Не знаю, милая Марина, может быть счастливая, а может быть самая несчастная. Посмотри на свечу, прежде чем погаснуть она вспыхивает ярким пламенем. Может быть так и наша звезда. Светит ярче всех перед тем, как сорваться и потухнуть, раствориться в необъятности вселенной. Глава XVII Немилосердно лютым и суровым был последний месяц уходящего сорок первого года. Оглушенная и ослепленная чудовищными взрывами бомб, снарядов и мин, горящими исполинскими кострами городами и деревнями, потрясенная уничтожением девственных брянских и смоленских, вяземских и подмосковных лесов и всего живого в них, изуродованными лугами и полянами, перепаханными снарядами и изрытыми окопами, и траншеями хлебными нивами природа жестоко мстила человеку. Весь декабрь трещали лютые сибирские морозы, перемежаясь со свирепыми метелями и вьюгами, когда можно было в десяти метрах от жилья и тепла закружиться, затеряться в дьявольском вое и свисте и погибнуть. А под Москвой, где в двадцати семи километрах стояли фашистские армии горела день и ночь земля и небо, и снега окрашивались в алый цвет крови. Четвертого декабря войска Западного, Брянского и Калининского фронтов остановили наступление немецких войск группы армий "Центр" генерал-фельдмаршала Ф. Бока на рубеже Дмитрова, Яхромы, Истры, Кубинки, Наро-Фоминска, Серпухова, и Тулы и пятого декабря перешли в мощное контрнаступление, громя врага и освобождая город за городом, деревню за деревней, а в первых числах января развернули общее наступление и отбросили врага на сотни километров от столицы. Горели не только леса, пажити, хутора и деревни, горели подмосковные снега, плавилась как восковая свеча броня фашистских танков и доблестные воины фюрера рвали на себе волосы и сходили с ума, ища и не находя нигде спасения. А в далеком от Тулы и Серпухова Хороле в последний день уходящего года было тихо как на хуторском погосте. Екатерина Павловна и Марина, уже одетая в венчальное платье, были в тревоге. Они поминутно подбегали к окнам, высматривали машину с Вилли и Отто, чтобы ехать в Богодуховку венчаться. По улице, вырываясь из-за хат и плетней, по-змеиному извиваясь и шурша текла позёмка. С низкого мутного неба время от времени сеялся мелкий снежок. Маленькое, подернутое мохнатым инейком солнце уже заметно поплыло к закату, а машины все не было. Марине было и безумно радостно, вся она трепетала от одной мысли, что вот-вот в ее жизни произойдет огромного значения событие, свершится великое таинство – венчание. Но кратковременным восторг и радость вдруг сменялись печалью и ей хотелось броситься лицом в подушки и плакать, плакать, изойти слезами, как исходит дождем осеннее небо перед первыми заморозками. Печально было от того, что вот и кончилась ее беззаботная юность, ее девичество, что завтра она проснется совсем другим человеком, женщиной, женой. И будущее, совсем близкое будущее было таким шатким, таким неопределенным, таким пугающим ее, страшным. Она после разгрома немцев под Москвой была совершенно уверена в том, что фашисты не только никогда не возьмут Москву и Ленинград, не только никогда не победят Россию, но будут полностью разгромлены, повержены в прах, и что все это ее счастье так зыбко, как тонкий слой мха на поверхности бездонного болота, так кратковременно, как выпавшая перед восход солнца обильная роса; стоит только всплыть над горизонтом солнцу и плеснуть на землю свои первые прямые и острые лучи и роса испарится легким дымком, исчезнет. Ей казалось, что она уже добежала и стоит запыхавшаяся, растерянная над обрывом, на самом краюшке широкой и глубокой пропасти, и ей надо, непременно надо перепрыгнуть через нее, но она была не совсем уверена, даже больше – совсем не уверена, что найдет в себе силы совершить этот прыжок. Ей казалось, что она непременно сорвется, едва коснувшись ногой противоположного травянистого берега и полетит в пропасть, на острые камни и разобьется вдребезги. На глаза ее навертывались слезы и ей хотелось плакать, плакать долго, неутешно, и было жалко себя. |