Книга Зови меня Волком, страница 150 – Лина Славянова

— Бежать со мной? Мне льстит такая честь и доверие, – ухмыльнулся Волк.

— А мне что с того? – осторожно спросил Ольгик.

— Это не доверие, а безысходность. А ты, – Даромир обратился к Ольгику, – вздумаешь отказать мне или доложить братцу – я обвиню во всём тебя и добьюсь твоей казни на рассвете.

Ольгик выставил вперёд руки:

— И в мыслях не было.

— Тем лучше. Вряд ли молодая вдова благодарна Награю, что дитя её ещё на свет не явилось, а уже осиротело? Ты, Гратич, у князей ваших в милости. Ты и приведёшь нас к ней. Путь будет не простой, но я видел тебя в деле. Едва сегодня сменят пост, просите за князя наливать побольше, горем убивайтесь громче всех, но не пейте. Затем, когда дружина на сон разойдётся, учините брань такую, чтоб вас на улицу прогнали. С улицы, идите к черновой кухне. Там, за кухней есть мелкая решётчатая дверь, что ведёт в погреб, возле неё и ждите. Но глядите, чтоб на улице тишина была, всяко честь знать надо: три ночи по отцу не минуло ещё.

Волк молчал. Ольгик почесал затылок и тихо спросил:

— А ежели ты нам голову морочишь?

— Тебя мой брат вздёрнет. Если не завтра, то послезавтра или через месяц. Из Награя тебе не сбежать. Но не переживай, коли ночью вас не встречу, то на рассвете лично вздёрну обоих за предательство и убийство князя.

— Но тогда не найдут виновного, – уточнил Ольгик, – Всем будет достаточно…

— Его и не станут искать! Подступиться к отцу могли только близкие и бояре. Они будут любой ценой стараться скрыть это, выгораживать своих и обвинять других. Да и всегда можно заявить, что в заговоре было больше преступников, – отмахнулся княжич. – Всё уяснили?

— Да, князь.

— Тогда свободны. Мне ещё нужно проститься с отцом.

Награй молчал. Едва пылающее солнечное колесо скатилось к горам, готовясь скрыться за твердью земли, весь город собрался на главной площади. Люди выстроились на расходящихся лучами улицах, сидели на лестницах, приставленных к домам и даже на крышах. И никто не проронил ни звука, только домашняя птица или зверь нарушали молчание. На площади сложили великое кострище размером с баню. Промасленные брёвна блестели тёмными пятнами в полумраке. Со стороны восхода выстроили ступени.

Бояре с семьями плотным кольцом обступили костёр, а впереди, на две сажени, ближе к костру, выстроились цепью колдуны. Окружённые дружинниками в сером, слева от лестницы стояли дочери Любослава: трое были уже на выданье и одна замужняя боярыня, по виду едва ли младше Усуды. Она то и дело оглядывалась на боярский строй, как там её дети с мужем. За её подол держались две меньшие княжны, ещё совсем малые, не доросли и до пяти лет. Они крепко держались за руки, та, что постарше тихо плакала и постоянно теребила ленты, что ниспадали с её головы и платья, а меньшая вообще не понимала, что происходит и жалась к самой старшей сестре, крепко вцепившись в подол её платья. Даромиру претило быть на бабьей стороне, и он стоял по правую сторону лестницы. Волк и Ольгик неотступно следовали за княжичем.

Как только стемнело, колдуны запели прощальную молитву. Три ночи полагается петь посмертные песни и молитвы, а на улицах Награя не позволено говорить никому, кроме колдунов, и тем только эти молитвы и разрешается, дабы не сбился дух князя с пути в Чертоги Вечности. Сначала спели «Благодарность», затем «Распахните двери да свои объятия», затем затянули «Честная жизнь – светлый путь». Едва допели колдуны третью молитву, как протяжно взвыл рог у кострища, звук был низкий и надрывный, словно рёв раненого зверя. Со стороны княжеского терема коротко отозвался такой же рог.