Книга Быль или небыль, страница 22 – Рита Хоффман

— А я не озверею однажды?

— Кто ж его знает.

Изя вздохнула, взъерошила волосы пальцами.

— Брешешь же. По глазам вижу, что брешешь. Давай, что меня ждет?

Отвечать Дарию не хотелось, но и скрывать то, что он знал, было неправильно.

— Говорят, стрыга обрастает перьями, глаза становятся большими, как у филинов. Когти на руках и на ногах отрастают, а жажда становится такой, что ее ничем не заглушить. Покойница в перьях, сильная, как несколько мужиков, питающаяся кровью младенцев, – вот что наставники мне рассказывали.

— И ты все еще не попытался убить меня.

— Потому что смотрю и не верю, что с тобой такое случиться может.

Подумав, Изя бросила:

— Шел бы ты отсюда. Я как-нибудь сама справлюсь.

— Попробую увести Варну. Запутаю следы, не дам ей на тебя выйти.

— О себе бы лучше подумал, горемыка. – Изя открыла дверь и недвусмысленно указала ему на порог. – Ступай. И прости уж, что про твою душу наговорила гадостей. Сама себя не понимаю порой.

«Я тоже», – хотел сказать Дарий, но вместо этого лишь кивнул и вышел во двор.

Он бросил последний взгляд на девицу, почувствовал что-то странное – теплое, глубокое. Узнавание, может. Или такое понимание, которого уже несколько зим не встречал. Она – стрыга-двоедушница, он – упырь без души вовсе, и оба они – покойники, как ни крути. Встретит ли он кого-то, кто сможет понять его более полно?..

«Так глупо, – думал он, направляясь к дому Ромашки, – ведь для меня все еще самое важное не то, поймет ли меня хоть кто-то, а поймет ли Варна. Хотя бы когда-нибудь».

В дом не заходил – остался сидеть на крыльце. Солнце давно село, в небе появились звезды, а за ними и стройный месяц. Ветер выл, гонял по двору листья и мелкий мусор, брехали соседские собаки. Дарий не чувствовал ни холода, ни усталости, только щемящую тоску, заставлявшую его ежиться, словно он все еще мог ощутить покусывание первых заморозков.

Он так глубоко погрузился в тяжелые раздумья о жизни покойника, что не сразу услышал постукивание коготков по крыше, а когда обернулся, отпрянул так резко, что скатился с крыльца.

Узнать стрыгу труда не составило, вот только Изя изменилась, ничего человеческого в ее облике не осталось: голая, обросшая перьями, она висела вверх ногами, вцепившись когтистыми лапами в конек крыши. Желтые совиные глаза попеременно моргали – она разглядывала его, но Дарий не понимал, узнавала она его или нет.

Подняться на ноги она ему не дала – прыгнула, вцепилась когтями в грудь и вжала его в землю. Воняло от нее жутко – мертвечиной и свежей кровью, а тяжелой стрыга оказалась настолько, что Дарий услышал, как затрещали ребра под ее весом.

— Слезь!.. – прохрипел он, отталкивая от лица уродливую рожу. – Не заставляй биться с тобой!..

Зашипев, Изя вцепилась в его плечо, разворотила плоть и порвала жилу – рука отнялась, упала плетью. Дарий ударил стрыгу коленом в пузо, та соскочила с него и с диким воплем ломанулась в окно Ромашкиного дома – выломала ставни и скрылась внутри.

— Да чтоб тебя…

До тошноты резкий женский крик заставил Дария проворно вскочить и схватиться за косовище. Левой рукой управляться было непривычно, но правая оказалась покалечена со знанием дела – висела бесполезным куском мяса, и ни поднять ее, ни сжать пальцы он не мог.

В дом он вломился неуклюже, запнулся о лавку, в свете единственной горевшей свечи увидел распростертую на полу Ромашку – та явно пыталась не пустить стрыгу в бабий кут, но оказалась повержена. Из-за снятой с петель двери доносились громкий визг и хриплое рычание. Дарий бросился туда, поскользнулся на липкой крови старушки, но все же перепрыгнул порог и взмахнул косой, надеясь зацепить тварь лезвием.