Книга Псих. Расплата, страница 103 – Павел Барчук, Павел Ларин

В грудь ударило холодом, потом теплом. По телу прошла судорога. Но не такая, как в бункере. Слияние с Мозгоедом проходило гораздо болезненнее. А это… ну чёрт его знает… Я как будто проглотил что-то колючее и непривычное. В остальном — всё было вполне нормально.

Стикс обмяк, притих. Глаза стали совсем пустые.

«Что с ним? Мы ж забрали только Дар».

«Ой, Псих, тебе не по хрену? Первые одарённые жили со своими способностями больше полусотни лет. Для них Дар — это самая суть. Стикс теперь просто пустая оболочка. Живой, но недееспособный. Как овощ».

— Твою мать, — прошептал Апогей. Впервые в его голосе прорезалось что-то настоящее. Страх.

— Теперь к нему, — велел я Панацее, кивнул в сторону Воронцова.

Блондинка двинулась к своему дружку. По её лицу текли слёзы. Отвечаю. Самые настоящие. Но при этом она даже не могла открыть рта и произнести хоть слово.

Апогей попятился, вскинул руку — хотел давить Даром, наплевав на мои угрозы. Но я был быстрее. Ткнул ему в башку иглой боли — коротко, зло. Апогей взвыл, схватился за голову, рухнул на колени. Гравитация сорвалась, не оформившись.

Ладони Панацеи легли ему на виски.

— Витя, — прохрипел он снизу вверх. — Витя, погоди. Ты допускаешь ошибку. Что-то не так…

— Заткнись, — сказал я.

А потом из него потекла та же самая светящаяся субстанция.

Апогей заорал так, что зазвенело в ушах. Его нить была толстая, мощная, ярче, чем у Стикса. Дар вытекал из народного героя, и он на глазах сдувался, гас, скукоживался.

«В себя, —торопил Мозгоед, и в голосе его теперь дрожало нетерпение. — Давай, Псих. Забирай. Осталось чуть-чуть».

Когда шар Воронцова сформировался окончательно, Панацея снова направила его ко мне. Стоило Дару предводителя Девятки просочиться в моё тело, мир качнулся. На секунду показалось, что я вешу тонну и ничего разом. Гравитация Апогея легла внутрь, рядом с водой Стикса, рядом с моей телепатией.

Воронцов упал лицом в пол и вообще перестал двигаться. Хотя дышал. Его лопатки поднимались и опускались. Живой.

Осталась Панацея.

Я велел блондинке заканчивать и вывести свой собственный Дар. Она приложила правую ладонь к груди. Слёз больше не было. Подружка Воронцова смотрела на меня, прямо в глаза.

— Сорян, — сказал я ей.

Не знаю зачем. Просто вырвалось. Она единственная из этой троицы говорила мне «беги». Хоть что-то человеческое в ней было.

Буквально мгновение — и целительство потекло из неё наружу — мягкое, тёплое, тихое. Дар блондинки уходил почти покорно. Я впустил его последним, и меня наполнило странным теплом, будто внутри зажглась лампа.

Панацея осела рядом с Апогеем. Тихо. Без крика.

Три Дара. Все три. Во мне.

Я стоял посреди комнаты, полный чужой силы под завязку, и голова кружилась от того, сколько всего теперь во мне помещалось. Гравитация. Вода. Целительство. Телепатия.

«Вот теперь, —голос Мозгоеда почти дрожал от нетерпения. — Вот теперь, Псих. Последний шаг. Раскройся мне. Полностью. Дай помочь тебе всё это связать, иначе не удержишь, разорвёт. Открой мне доступ. Быстро».

Я усмехнулся.

— Знаешь, папуля, — сказал почему-то вслух, чётко, чтобы он услышал каждое слово. — На каждую крутую жопу найдётся свой хрен с винтом.

А потом ударил. По твари, что сидела внутри меня всё это время в ожидании этой самой секунды.